Устюжанина Майя – Выходящий из берегов (страница 1)
Устюжанина Майя
Выходящий из берегов
1999г.
Я на полставки, я кандидат небесных наук.
Жми до заправки, уже натянут радуги лук.
Мельница «Ангел»
Желтое, пыльное, душное третье сентября. По-летнему тепло, лишь только слабый сухой душок с горьковатой грустинкой, идущий от подсыхающей на солнце листвы, витает в теплом воздухе вместе с невесомыми пылинками. Он напоминает о грядущей осени и поэтому тревожит.
Аудитория, вмещающая весь поток - размером с ангар. И внутри самолетный глухой гул. Меловая взбитая пыль забивает носоглотку. Внизу, под ступенями, к коричневой лакированной облупленной постсоветской кафедре прилеплен черный большой микрофон. Точно черный блестящий грач на краю сжатого поля.
Очень шумно. Не люди, а взбесившийся птичник. Даже если упереться локтями в стол и зажать руками свои уши – все равно слышно. О чем можно так много и так шумно говорить? Зачем?
Новые белые кроссовки, купленные на стихийном рынке, жмут. Они из кожзаменителя и в них крепко потеет нога. Отцовский грубый кожаный походный ремень давит через живот до самого позвоночника. Волосы лезут в глаза. Порыжевшие за лето, волнистые и слишком густые. Арсений помнит, как старшая сестра, увязывая перед трехмерным домашним трюмо свои невесомые белесые волосины в небогатый хвостик, все сердилась: «Ему кудри на всю голову, а мне - что? Вы вообще куда смотрели»!
Родители сидят на диване рядышком и только смеются.
Скоро начнется первая в его жизни лекция. Арсений кукожит и знобит, несмотря на духоту. Почему-то ему грустно и одиноко. Он и не думал, что может и вообще будет так скучать по дому, что разлука и семьей обернется для него такой щемящей щенячьей тоской по теплому родному боку, привычным звукам и запахам.
Здесь все чужое и враждебное. Он раздражен. Мешают отросшие волосы. Мать в день отъезда косо взглянула на него, достала из выдвижного ящика старой постсоветской «стенки» и сунула ему в руку лишние рубли. «Подстрижешься в городе». Он запомнил ее руки: грубые, с сухой потрескавшейся от работы кожей.
Приехал, заселился в унылую обшарпанную комнатенку и прошатался два дня по городу. Город ему не понравился. Он не умел идти в толпе, люди задевали его плечами. Не было видно ни горизонта, ни неба. Только дома и машины. И ведь вроде бы не дикарь. И где же теперь тот детский с придыханием восторг, который был, когда его привозили сюда родители? Где это волшебное чувство от посещения необъятного для глаза десятилеки «Детского мира»?
Взрослый Арсений видел совсем другое. Но он механически, со свойственно ему скрупулезностью, запомнил маршруты автобусов и центральные улицы. Рынок, вокзал, кинотеатр. Подстричься забыл. А потом уже, чуть позже, ему стало сентиментально стало жаль материнскую копейку, после он еще долго носил эти деньги в своем кошельке, как талисман.
Лектора все еще не было. Шум и галдеж усилились в разы. Кто-то из студентов пошел между рядами, легко ступая по стершимся деревянным ступеням. Какого лешего они тут все друг друга знают? Или не знают, а просто знакомятся? Арсений растерянно всматривался в толпу незнакомых ровесников, совершенно не ощущая в самом себе желания общаться.
Кто-то наверху пронзительно засвистел и тут же вниз покатился, точно сухой горох, грубоватый хохот.
-Ты что, заблудился? Крематорий и кладбище – это в другую сторону!
-Заходите, профессор, не стесняйтесь!
Арсения передернуло, когда он увидел за спиной ровесника игрушечных размеров, очень натуральный черный гробик, висящий на лямках. Он брезгливо отвернулся чтобы не видеть черного с головы до ног дурака, и уставился в окно, на пустой университетский дворик.
-Нет, ну надо же… Зверинец.
Двадцать минут спустя Арсений сидит, приоткрыв рот, выпучив темные глаза, и сам выглядит при этом как голодная галка. Ему уже ни до чего. Деревня и семья, грязный большой город, духота и тоска - все забылось. Теперь его и самого как будто нет. Декан факультета геологии ни разу не взглянул в его сторону, но Арсений уверен, - все, что сейчас звучит, это - для него одного. И тогда он понимает – все правильно.
Профессор – сухой, коричневый и длинный, как стожар. Студены – точно сорное сено вокруг него. У этого человека желтое, желчное лицо и здоровенные очки на пол лица, которые он хранит в каком-то пакетике. На столе лежит его серый дипломат. Дипломат – какая древность! Студенты хихикают и шепчутся за спиной. Арсений уже знает, что писать свой будущий диплом через пять лет он будет у этого профессора, ибо тот говорит его, Арсения, несформировавшимися еще мыслями и проповедует его, Арсения, будущий образ жизни. Арсений уже влюбился и влепился в Липницкого затем, чтобы взрасти на его словах, как на дрожжах и после насмерть уже влюбиться в свою профессию.
Липницкий еще не заметил Арсения, перед ним в этот день было порядка трехсот молодых светлых русских лиц. С разным выражением глаз, с разными мыслями в гулких черепных коробках. Он даже не сразу заметил гота. Тот неподвижно сидел, прикидываясь угольком, в самом темном месте аудитории. Но желтые, назойливые солнечные лучи, сползая по высоким окнам вниз, бесцеремонно высветлили долговязую фигуру. И профессор, всматриваясь в темное пятно, стянул на кончик носа тяжелые очки, скосил глаза к переносице.
Башмаки, такие же доисторические, как и его дипломат, глухо застучали по деревянным ступеням. Он прошел совсем близко, и он профессора на Арсения пахнуло «запахом тайги» и сухим мелом.
Липницкий не поленился, вытолкал гота за дверь, громко ругаясь: «Возвращайся после того, как умоешься. Здесь тебе не цирк с клоунами». Он вообще был строг и желчен, любил отчислять.
Как напакостившего кота, - удовлетворенно подумал Арсений, быстро скручивая в трубку свою нетронутую новую тетрадь.
На фоне потертого и побитого временем голубого туалетного кафеля темнело пятно. Пахло сигаретным дымом.
-Тебя отчислят, - буркнул Арсений. -Ты же не дурак?
Парень беззащитно уставился в ответ светлыми чистыми глазами.
Арсений склонился над эмалированной облезлой раковиной. Вода текла ржавая и почему-то колодезно-холодная. Он спиной ощущал чужой оценивающий взгляд.
Так почему-то бывает. В новом месте, среди сотен других людей встречается некто незнакомый. «Свой». Еще непонятный, но уже особенный – среди других. С которым легко, говорить и особенно – молчать. Что гораздо важнее. И как-то вокруг все тогда становится удобнее и легче.
-Будешь?
Рыжий толстый фильтр был испачкан черной помадой. Арсений вытаращился на сигарету, затем покачал головой и стряхнул холодную воду с рук прямо на пол.
-По тебе сразу видно, что ты только вчера приехал из деревни, - тихо и быстро произнес гот. -Ты кряжистый, серьезный и напуганный. Как теленок.
-А по тебе видно, что ты городской. Ну и что с того? -так же быстро ответил Арсений. – Даже перечислять не буду. И если бы ты знал, насколько мне наплевать на все это, то ты сильно бы удивился.
Они молча мерили друг друга глазами.
-Ринат.
Арсений подумал, затем доброжелательно кивнул и назвался. И тогда Ринат протянул ему руку. Легко и по-деловому. Арсений схватил его за холодные пальцы, но тут же рассмеялся.
-У тебя и ногти…черные! Вот беда, а…ха-ха!
Хохоча и качая головой, он отпустил чужую руку и вышел вон.
Липницкий, спустя время, по достоинству оценил способности Рината, но Арсений был у него в любимчиках все годы учебы, и после тоже. Всегда. При каждой встрече, стаскивая очки на кончик острого носа, сумасшедший старик давил, давил, давил на него. С первого курса, едва только отметил в юноше отличительный потенциал и страстный интерес к науке. Взяв Арсения под свою опеку, Липницкий не давал ему продохнуть даже летом, отправляя на раскопки, в горы, к морю, таская с собою к руслам пересохших рек и по торфяным гнилым болотам. Родители его практически не видели в эти годы. И привыкали с трудом, когда к пятому курсу Арсений из деревенского, плотного, вскормленного молоком и пирожками паренька, превратился в нашедшего себя, высокого, сильного, крепкого мужчину, с темной небритостью на острой нижней челюсти, хорошей мускулатурой и блестящими шальными глазами.
В это время они с Ринатом уже сколотили свою крепкую команду.
2017г.
-Так вот скажите мне теперь…. Вы насколько в себе уверены?
Руководитель научно-исследовательской экспедиции, тридцатидвухлетний Назаров перевел тяжелый мутный взгляд от окна к собеседнику. И угрюмо уставился товарищу Кизляров в лоб, туда, где у того торчал бы третий глаз, находись перед ним сейчас сам бог Шива.
-Я хотел сказать, в вашей команде. Ну, вы же понимаете меня. – Неспешно выдал высоколобый, безбровый Кизляров слегка втягивая голову в плечи под тяжелым взглядом этого сильного человека. –Уверены ли вы своих людях до конца? Понимаете, о чем я?
Кизляров… кизил. Ягода есть такая. Кислая, а внутри твердая косточка. Какая схожесть, однако…
Назарова начало штормить. Тошнота возникла не в желудке, а почему-то в голове. Ему стало казаться, что еще минута, и он выблюет на чужой стол собственные мозги.
В кабинете было сумрачно и пыльно. Вдоль выкрашенных желтой матовой краской, бледных стен, бастионом, до самого потолка выстроились широкие, старые, облупленные стеллажи. Они ломились от дешевых пухлых бумажных папок, старых, пропылившихся, перекособоченных и надувшихся от собственно важности. Папки были здесь всегда – Арсений помнил их. Каждую. Он изучал их внешний облик гораздо чаще чем внутреннее содержание. Да и то, под грифом «совершенно секретно», листал в этом самом кабинете за плотно запертой дверью. Иначе Константину пришлось бы держать ответ. А он и так держал удар за всех, крепко, стойко, точно сам он был отлит из чугуна. Почти десять лет Арсений наблюдал за этим с тех пор, как впервые оказался в этом узком, старом кабинете. И папки эти торчали точно так же – выступая корешками на два сантиметра над полками. Стеллаж был слишком узок. В тот первый раз это поразило Арсения. Документы такой важности – не в сейфе, не под запертой, с кодовым замком и сигнализацией, дверью – а просто так, на узенькой полочке, туго сбитые в кучу результаты тяжких трудов, километров дорог и вымотанных нервов, годы кропотливых наблюдений, сотни тысяч потраченных денег, литров бензина и пота. А то и человеческих жизней…