Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 77)
Итале по-прежнему смотрел непонимающе, и Брелавай тихо прибавил:
– Струхнул наш Френин!
Брелавай, Френин, Сорде – они были друзьями задолго до того, как решили переехать в столицу. Именно Френин и вытащил их всех сюда. Именно Френин – сколько же лет назад это было? – сказал, сидя на залитой солнцем скамейке в парке над голубым Мользеном: «Я думаю про Красной».
Брелавай все это уже пережил и теперь испытывал лишь застарелую горечь, но для Итале это был удар; он не мог прогнать чувства, что, пострадав от зла, подчинившись злу, хотя никак не мог этому противиться, сам стал причиной зла. Из-за него Френин сдался! Некоторое время Итале сидел молча, как бы определяя на глаз, сколько весит треснувшая чернильница, которую он зачем-то взял со стола. Потом наконец спросил:
– Скажи, Томас, а Изабер?.. О нем ты что-нибудь знаешь?
– Абсолютно ничего! С самого начала нас уверяли, что никакого Изабера в Сен-Лазаре вообще нет и не было. Потом сказали, что его давно освободили и ему было предписано немедленно покинуть Ракаву. А больше нам ничего узнать не удалось.
Два года он пробыл в тюрьме, чувствуя себя виновным в смерти этого мальчика! Но он и понятия не имел, сколь все же сильна была в нем надежда – пока эту надежду у него не отняли, – что, когда он выйдет на волю, все это окажется лишь дурным сном, чудовищным обманом, а Изабер будет жив!
И в этой смерти тоже виноват он; он за нее в ответе.
Брелавай не стал ни о чем расспрашивать, заметив, как сильно опечалило его это известие, и решил, что Итале знает об Изабере еще меньше, чем они. Санджусто встал, потянулся и сказал по-английски:
–
– Тогда пошли. Кстати, я собирался встретиться в «Иллирике» с Дживаном. Он придет к часу, – сказал Брелавай, обрадованный тем, что может как-то отвлечь Итале от печальных мыслей.
Дживан Карантай совсем не изменился и был по-прежнему темный и теплый, словно угли в почти прогоревшем камине. Заказав кофе, они часа два проговорили в «Иллирике». Два-три раза к ним подходили молодые люди и просили разрешения познакомиться с господином Сорде. Итале охотно пожимал протянутую руку, но в разговоры ни с кем не пускался, и юноши смущенно отходили прочь.
– Итале, дорогой, ты же для них настоящий герой, прямо-таки Вальтура! – сказал Карантай.
– Боже упаси!
– Действительно, боже упаси, – подхватил Брелавай. – Вальтура умер. В Шпильберге в двадцать восьмом.
– Где нынче сидит Сильвио Пеллико[44], знавший Байрона, – спокойно заметил Санджусто. – В Шпильберге, должно быть, отличная компания подобралась!
Теперь Итале понял, почему Санджусто смотрел на него так, словно между ними есть некая тайная связь. Общее у них действительно было: Санджусто провел три года в венецианской тюрьме Пьомби[45] как политический заключенный. Брелавай, Карантай и те юноши, что подходили к их столику, – все они хотели знать, каково ему пришлось, но спрашивать не решались. А Санджусто даже слышать об этом не хотел, и спрашивать ему не было ни малейшей необходимости. Этот ссыльный иностранец был соотечественником Итале.
Потом снова зашла речь о Стефане Орагоне, и, когда спор особенно жарко разгорелся, Санджусто заявил:
– Но ведь он профессионал, верно? А вы всего лишь любители, как и я сам, впрочем. Учтите: государственные перевороты всегда совершают профессионалы. Только им они удаются. А вот революции как раз совершают любители.
– И терпят поражение? – спросил Брелавай.
– Конечно!
– Но послушай, Санджусто, все это верно, и революцию восемьдесят девятого года действительно совершали любители, – заговорил Карантай, – та толпа, что двинулась на Версаль и захватила Бастилию. Да и Национальное собрание, жирондисты и якобинцы, были адвокаты, провинциальные литераторы, но никак не профессиональные политики. Однако по мере того, как они учились и становились профессионалами, Революция терпела крах и неизбежно вела к государственному перевороту, который ее погубил.
– Профессионалами они так никогда и не стали! – возразил итальянец. – Робеспьер так и остался любителем. Вот Наполеон – это профессионал! Настоящий вопрос, что считать поражением и что – успехом? Да, Революция потерпела поражение, а Наполеон – человек удачливый, завоеватель, император, но надежду дает поражение, а не успех!
–
– Точно. Верньо – профессиональный юрист, успешный в своей профессии. Милый лентяй, депутат-любитель, потерпевший поражение. Чик! – Санджусто провел по горлу ребром ладони. – Прекрасная карьера оборвалась! Но сперва Верньо успел сказать нам: живите свободными или умрите… Над чем это ты смеешься, Сорде?
– Я вдруг понял, что предпочел бы все же остаться в живых, даже не будучи свободным.
– Разумеется. Года на два или на три тебя бы вполне хватило. Может быть, даже дольше. Но сейчас-то все мы и живы, и свободны!
– Живы, – сказал Итале.
Денежный вопрос решился сам собой и очень быстро: Брелавай тоном, не допускающим возражений, сообщил, что в журнале Итале ждет жалованье за двадцать восемь месяцев.
– Эти деньги нас не раз выручали. У нас ведь никогда раньше не было под рукой такой суммы наличными. Я даже не могу сказать, сколько раз мы из нее заимствовали, помогая людям продержаться в трудное время. Но все всегда свой долг возвращали, понимая, что это твои деньги. Если б это были чьи-то еще деньги или даже редакционные, многие бы, уверен, просто «забыли» отдать должок.
Карантай предложил Итале пока поселиться у него; Итале колебался.
– Мою прежнюю квартиру обещали для меня сохранить; там, когда я уезжал в Ракаву, жил один мой друг. Мне бы нужно сперва сходить и проверить, там ли он еще.
Карантай отправился в Речной квартал вместе с ним. Они вышли мимо собора Святого Стефана на улицу Праздника Палачей и нырнули в густую мешанину домов и дворов, налезавших друг на друга в тени Университетского холма.
– Здесь ничего не изменилось, – заметил Итале.
– Во всяком случае, за последние пять столетий, – откликнулся Карантай.
На улице Маленастрада, девять, госпожа Роза, по-прежнему осаждаемая кошками, холодно поздоровалась со своим давно пропавшим жильцом:
– У меня здесь ваши вещи, господин Сорде. Очень бы желательно, чтобы вы наконец их забрали, а то не пройти.
– А господин Бруной еще живет здесь?
Она смерила его взглядом:
– Нет.
Она знала, что Итале был арестован, но его голос и одежда все же свидетельствовали о том, что это «благородный господин». Розе очень хотелось, чтобы он был «благородным»; тюремных пташек она в своей жизни навидалась предостаточно. И все же полностью доверять Итале она уже не могла: он ее подвел. И она мстительно прибавила:
– Господин Бруной умер два года назад! А ваши комнаты Кунней занял.
– Ах вот как… – только и смог вымолвить потрясенный Итале.
Помолчав немного, он смиренно спросил у домовладелицы, дома ли господин Кунней. Госпожа Роза кивнула и чуть отступила в сторону. Итале и Карантай поднялись по темной шаткой лестнице наверх, и Кунней вышел из своей мастерской, радостно улыбаясь.
– Ох и горько ж нам было узнать, что вас арестовали, господин Сорде! – сказал он. – Хорошо, что вы вернулись!
Итале пожал ему руку и на минутку задержался, чтобы приласкать малыша, который родился за время его отсутствия и теперь уже хорошо ходил. Огромные темные глаза на нежном личике внимательно смотрели на Итале.
– Как дочку-то назвали, Кунней?
– Это мальчик. Он у нас мелкий получился, и личико нежное, как у девчонки. А назвали мы его Лийве. Я тут для вас кое-что сохранил. – И Кунней, пошарив в соседней комнате, принес небольшой пакет и протянул его Итале: в пакете были письма, присланные из Малафрены осенью 1827 года, и клочок бумаги с едва различимыми каракулями: «Оковы Прометея не вечны».
– Это господин Бруной за день или за два до смерти написал и просил вам передать, – сказал Кунней.
Итале протянул записку Карантаю и отошел к окну.
– А ты знал его, Дживан? – спросил он, не оборачиваясь.
– Не очень хорошо. Он довольно часто приходил в редакцию узнать о тебе.
– Это был настоящий человек, стойкий, надежный.
– Да, это точно, – подтвердил Кунней. – И умер хорошо. Он говорить почти что уже не мог, когда это писал, а под конец все-таки заговорил; приподнялся и спокойно так сказал: «Я готов», точно жених, готовый к венцу идти. Я повернулся посмотреть, с кем это он разговаривает, а он уже снова лег и лежит, такой тихий, довольный, только вроде как немного задыхается. Так и умер. Жаль, что священник уже ушел. Я никогда не видел, чтобы кто-то умирал лучше.
– О да, – сказал Итале. – Это он умел хорошо.
Он взял у Карантая записку, бережно свернул ее и сунул в кармашек для часов.
– Как у тебя-то дела, Кунней?
– Да все работаю. – Он посмотрел на Итале. – Мы теперь ваши комнаты заняли – нас ведь шестеро теперь, вот мы и решили попросторнее устроиться. Но если вы захотите вернуться…
– Нет, я, конечно же, не вернусь, Кунней. Роза с вас теперь за квартиру больше берет?
– Нет. Она и с господина Бруноя под конец платы не брала. Так что я часы да книги его продал, ну и у него кое-что накоплено было, и этого вполне на похороны хватило. А Роза, она ничего. Понимает, когда человеку тяжело приходится.