Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 79)
«Президент:
– Предоставляю слово господину Афазису, депутату от Карнака.
Господин Афазис:
– Господа! По непроверенным данным, которые предоставил нам уважаемый депутат от Пту-на-Ниле, две телеги скоропортящегося груза – куриных яиц и редиски, – а также небольшая повозка с мумифицированными кошками были на шестьдесят два часа задержаны и подвергнуты тщательнейшему осмотру у Западных ворот главного города страны, где обитает Его Божественное Величество. Итак, достоверны ли эти данные? И может ли вообще служить материальным доказательством то, что куриные яйца и редис попали к заказчику абсолютно несъедобными, а мумии кошек испортились из-за долгого нахождения на жаре?..»
Брелавай напечатал эту шутку в одном из номеров журнала за подписью «Хеопс», и цензура материал пропустила. Он оказался последним из посвященных дебатам в ассамблее.
Ибо на следующий день, после открытия заседания, на трибуну поднялся премьер-министр Корнелиус и от имени великой герцогини Марии попросил отложить работу ассамблеи до октября, поскольку плохое самочувствие герцогини, связанное с жарой, помешало ей достаточно внимательно изучить решения, принятые депутатами, и одобрить их или же наложить на них вето. Председательствующий, представитель старинного аристократического рода и политик правого толка, все дебаты, разумеется, тут же прекратил и предложил отложить сессию до середины осени, а когда представители левых сил запротестовали, правые покинули зал, так что кворум в семьдесят человек больше не набирался. Все это заняло не более восьми минут. Итале и Санджусто даже пришлось сравнивать свои записи, дабы убедиться, что они правильно все поняли. С этими новостями они тут же направились в кафе «Иллирика», но вести их опередили: людям, лишенным работы, только и требовались тема для споров и повод для возмущения. Закрытие парламента, деятельность которого до сих пор никого особенно не интересовала, вдруг оказалось в центре всеобщего внимания. Итале и Санджусто, и сами оказавшись без работы, бродили по раскаленным улицам, гудевшим как встревоженный улей, слушали и зорко смотрели по сторонам. В парке народа было как в праздник. В конце широкой каштановой аллеи у ворот дворца Синалья, теперь опустевшего, стояла городская охрана. Дворцовая стража несла дозор у ворот и дверей Руха, который мрачно высился под жарким августовским солнцем. Почти все магазины на улице Палазай, соединявшей оба дворца, были закрыты; витрины спрятались за железными ставнями. Мользенский бульвар над опустевшей рекой казался особенно длинным и раскаленным; одинокая баржа плыла по течению и казалась черной в слепящем солнечном свете. Когда Итале и Санджусто пришли в редакцию, там их уже поджидал Орагон. Все двери, рассказывал он, заперты, да и рты свои депутаты стараются держать на запоре. Ходят слухи, что вчера ночью из Вены прибыл курьер. Но с другой стороны, курьеры из Вены приезжают постоянно…
– Император умер, – сказал юный Верной.
– Господи! – воскликнул Брелавай. – Лучше бы Меттерних!
– А вот это невозможно! – заявил Санджусто. – Меттерних будет жить вечно. А что, великая герцогиня действительно так больна?
Орагон, усевшийся прямо на огромный редакторский стол, сняв сюртук и распустив узел галстука, покачал тяжелой массивной головой:
– Она еще вчера вполне была на ногах. А сегодня утром даже ходила к мессе в часовню дворца Рух. Ходят слухи, что у нее рак, и это вполне возможно, однако сегодняшних событий отнюдь не объясняет.
Орагон говорил громко, с легким восточным акцентом, запросто перекрывая царивший в редакции шум, и явно наслаждался своей силой и способностью доминировать в любом обществе, хотя и выглядел довольно утомленным. Сейчас он был способен ответить на любой вопрос журналистов и заставить любого, даже этих неуправляемых щелкоперов, уважать его, ибо знал, что многие газетчики давно уже утратили к нему доверие. Так что он инстинктивно повернулся к тому, в ком ощущал вожака, и заговорил с ним как посвященный с посвященным:
– Какие настроения на улицах, Сорде?
– Откуда мне знать? – Всезнайство Орагона раздражало Итале. – Наверное, то же, что и здесь. Все мы в одной лодке.
– Больше всего они боятся, что толпы безработных устроят демонстрацию, – сказал Верной со свойственной ему мальчишеской безапелляционностью и самоуверенностью. – Они и ассамблею-то прикрыли, чтобы оттуда не зазвучали призывы.
– По поводу чего? – спросил Брелавай. – И что же тогда готовится в Рухе? И почему вдруг все австрияки дружно сунули голову в песок?
– А знаете, Верной, похоже, прав, – сказал Карантай. – Вот только почему так внезапно? Они сами провоцируют волнения, которых хотят избежать. Не похоже на Корнелиуса. Что-то, должно быть, его подгоняет.
Спор продолжался, они переместились в «Иллирику», но и там ни до чего не договорились. Слова лились рекой, люди приходили и уходили, и к девяти вечера голова у Итале уже раскалывалась. Он сидел, безучастно уставившись в свой стакан с пивом; на кромке застыла полоска пены. Он поднес стакан к губам, допил пиво и, уже поставив стакан и собираясь уйти, заметил, что к нему направляется Орагон, ловко пробираясь меж столиков. Склонившись к Итале, Орагон тихо сказал:
– Давайте выйдем отсюда на минутку, Сорде.
– А в чем дело?
– Мне нужно с вами поговорить.
Он взял Итале под руку, и они двинулись через улицу Тийпонтий, но дождаться, когда они перейдут улицу и окажутся в парке, Орагон оказался не в силах и заговорил среди едущих экипажей почти в ухо Итале:
– Во Франции революция[46]. Король Карл[47] свергнут. Он слишком далеко зашел, нарушил Хартию… горожане не стерпели, вышли на улицы… Конституционным монархом станет герцог Бордоский[48].
Они все так же стояли среди лошадей и движущихся колес.
– Так вот, значит, в чем дело?!
– Да. Карл, пытаясь распустить палату депутатов, превысил свои полномочия. Тридцатого июля отрекся от престола. Бои, наверное, уже две недели как закончились. Новый король присягнет на верность конституции. Это конец абсолютизма во Франции.
– Конец! – эхом откликнулся Итале.
Звуки большого города, мелькание фонарей на крышах карет, запах пыли, конского пота и разогретых за день камней – все это было знакомо, он знал эти слова, это мгновение.
– И начало…
– Как вы об этом узнали?
– От друзей из Вены через друга в Айзнаре. Кроме нас с вами, сейчас во всей стране об этих событиях знает не более десятка людей!
Итале поразило удовлетворение, с которым Орагон это сказал. По-прежнему сжимая руку Итале, депутат продолжал:
– Что нам теперь делать? Это бомба! Корнелиус это понимает!.. Как нам быть, Сорде?
– Взорвать бомбу. Пусть все узнают. Ведь наши враги именно этого и боятся, верно? Вы объявите обо всем в «Иллирике», а я найду людей, которые кое-что напечатают и распространят в провинциях.
Итале засмеялся. У него голова шла кругом от значимости момента, и сознание старалось уцепиться за то, что способно было сейчас воспринять, – стук подков, грохот колес по мостовой. Итале понимал, что он и его друзья неожиданно выходят на историческую сцену, и чувствовал себя совершенно неискушенным в актерском мастерстве человеком, которого вытащили из-за кулис и заставляют играть в спектакле главную роль. И в то же время ему почему-то стало гораздо легче принимать решения. Наконец-то пришло время решений! Сейчас, когда стены рухнули, требовалось лишь идти вперед, к той цели, к которой он стремился всегда.
Орагон растерялся потому, что никогда не имел цели и должной преданности избранному направлению. Невероятно честолюбивый, очень энергичный и чрезвычайно эмоциональный, он не обладал необходимой страстью. Впрочем, Орагон оказался достаточно сообразителен, понял замысел Итале с полуслова и был готов действовать.
– Хорошо, Сорде. Вот записка из Вены, в ней вы найдете еще кое-какие подробности. Передайте все это в редакции газет как можно скорее, пока их еще не позакрывали. А я постараюсь оповестить весь город.
Выходя из «Иллирики», Итале, Карантай и Санджусто слышали, как Орагон, взобравшись на уличный столик, вещал перед собравшейся толпой, как всегда очень громко, хотя и несколько неразборчиво:
– Французская революция закончилась победой! Страна обрела наконец свободу, за которую сражалась еще сорок лет назад. Пала последняя Бастилия! И победа этой революции станет и нашей победой, ибо нам предстоит сделать тот же выбор! Эта победа принадлежит не только Франции, но и всей Европе, всем нам! Так неужели мы станем сидеть сложа руки и ждать, пока Меттерних пошлет сюда австрийские войска? Неужели будем спокойно смотреть, как нашу страну пытаются раздеть догола? Я требую заново созвать Национальную ассамблею, я требую, чтобы на троне нашего свободного королевства вновь сидел Матиас Совенскар!
Уличное движение, казалось, замерло, фонари остановившихся карет освещали множество лиц, повернутых к оратору. Толпа была странно неподвижна, как во вспышке молнии. Трое друзей незаметно проскользнули мимо собравшейся у дверей «Иллирики» толпы и поспешили по темным улицам к реке.
IV
Короткая и теплая летняя ночь прошла под грохот и треск печатных станков, под крики и смех, перемежавшиеся недолгими, но бурными речами. Журнал решил выпустить сводку новостей под крупно набранным заголовком: РЕВОЛЮЦИЯ! Помещение типографии было завалено листовками, их разбрасывали по улицам, пачками отправляли в провинции. В сводке кратко сообщалось о революции в Париже и о том, что Национальная ассамблея продолжит работу и в ближайшее же время рассмотрит неотложные вопросы, касающиеся отношений с новым правительством Франции, а также новые условия сбора налогов и порядок наследования престола в Орсинии.