Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 73)

– Граф Орлант?

– Он здоров. Но Карел ездит туда ради Пьеры.

– Пьеры?

– Надеюсь, ты не забыл Пьеру?

– Она ведь замужем. В Айзнаре.

– Откуда ты знаешь эту историю? Хотя да, верно, ты ведь узнал о ее помолвке раньше всех, когда вы виделись с ней в Айзнаре. Нет, она разорвала помолвку. Свадьбу сперва наметили на Рождество, потом отложили до весны, и вдруг Пьера все перерешила. Это произошло вскоре после твоего ареста. Я так и не понял, что же у них случилось. Однако Пьера до сих пор не замужем, и граф Орлант предоставил ей во всем полную свободу, – собственно, так и было всегда. По правде говоря, имением управляет тоже Пьера. За эти два года я несколько раз помогал ей улаживать кое-какие дела и должен признать, что в хозяйстве она смыслит куда лучше отца, да и справляется с ним очень даже неплохо. Никак не могу понять: что себе вбили в голову эти девицы? Ведь и Лаура тоже мечтает хозяйничать самостоятельно – так ей Гвиде и позволил! – хотя, по-моему, у нее-то совсем нет к этому способностей. Ну скажи, зачем это им? Что плохого, например, в замужестве? В том, чтобы вести дом, воспитывать детей? Такие хорошенькие девушки, и не замужем…

Эмануэль говорил обдуманно, неторопливо, спокойно, делая большие паузы. Итале рассеянно его слушал, следя, как солнечный луч скользит по пуховому стеганому одеялу из темно-красного, местами чуть выгоревшего атласа; тонкие нити вспыхивали серебром. Нежное прикосновение старого атласа, солнечный свет, теплые краски весны – все это поглощало внимание Итале почти целиком, точно приходилось понемногу заново учиться всему на свете. Присутствие Эмануэля, его голос, его надежные руки служили для него, больного, источником жизненных сил. Он словно выбрался наконец на спасительный плот в бушующем море. Именно прикосновение Эмануэля впервые вернуло Итале в этот мир из бесконечных блужданий по царству болезни и смерти, остановило липкий поток лихорадочного бреда; руки Эмануэля удерживали его в этой жизни. Руки и голос. И Эмануэль делал эту трудную работу легко и спокойно, рассказывая Итале обо всем том, что для него означало «дом».

Примерно через неделю после приезда Эмануэля Луиза как-то зашла проведать Итале. Он лежал на груде подушек и смотрел на огонь в камине. Опухоль в лимфатических узлах – неизбежное следствие тифозной лихорадки – значительно уменьшилась, боль и бред отступили, и он наслаждался теплом и удобной постелью. Эмануэль и Луиза немного побеседовали, но Итале в их беседе участия не принимал, да и вообще почти не обращал на нее внимания. Наконец Луиза не выдержала и обратилась прямо к нему:

– Итале, ты помнишь, как мы ехали из Ракавы?

– Нет, – сказал он, немного подумав.

– Паводок тогда был такой, что нам пришлось ехать в объезд, через Фораной. И все паромщики наотрез отказывались везти нас на тот берег.

– Нет… Но когда… День, когда меня выпустили, я помню. Он был такой солнечный!

– Да, день был яркий и очень ветреный, а до этого была настоящая буря, и потом снова пошли дожди…

– Я помню только солнце.

– Неужели ты за эти два с лишним года ни разу не видел солнца? – спросил Эмануэль, потрясенный до глубины души.

Итале не ответил.

Он никогда не рассказывал о тех двадцати восьми месяцах, которые провел в тюрьме Сен-Лазар, и Эмануэль старался его об этом не расспрашивать, говоря Луизе:

– Чем скорее он об этом забудет, тем лучше.

Итале понемногу набирался сил, но говорил по-прежнему мало. Он даже Эмануэлю почти не задавал вопросов, а Луизу и вовсе ни о чем не спрашивал. Она положила ему на столик свежий номер «Новесма верба», но так и не узнала, прочитал ли он его. Когда он смог наконец встать, то единственным его желанием было поскорее выйти на воздух. Сперва, правда, он мог только сидеть на солнышке, потом стал потихоньку гулять по одичавшему, заросшему саду. Обитатели усадьбы с изумлением смотрели на этого странного гостя, высокого, все еще невероятно худого, с едва отросшим ежиком волос.

Вечером накануне того дня, когда должен был приехать Энрике – а он честно обещал Луизе провести часть отпуска с нею и приехать в поместье прямо из Вены, как только это будет возможно, – она сказала Эмануэлю:

– Господин Сорде, мне нужен ваш совет.

– Только не по юридической части, – суховато усмехнулся Эмануэль.

Она поняла и тоже улыбнулась. Отношения у них так и остались прохладными, однако друг друга они вполне уважали и ценили, получая от этих ни к чему не обязывавших отношений даже, пожалуй, некоторое удовольствие.

– Это очень важно.

– Это касается Итале или имения?

– Итале.

– Хорошо.

– Как вы думаете, он достаточно окреп, чтобы узнать дурные новости?

– Не знаю, баронесса. А в чем дело?

– Вы, наверное, знаете, что у него был друг, поэт Эстенскар? Они были очень близки. Так вот, Эстенскар умер. Покончил с собой через месяц или два после того, как Итале арестовали. Он, впрочем, об этом аресте так, видимо, и не узнал; он ведь тоже был под надзором, как теперь стало ясно, и письма до него не доходили. Власти искали в них что-нибудь крамольное, чтобы его обвинить. После смерти Эстенскара арестовали его брата, но через два месяца выпустили, так и не предъявив никаких обвинений. Итале гостил у них в Эстене как раз перед поездкой в Ракаву. Насколько мне известно, ему о гибели Эстенскара никто ничего не сообщил, и он, по-моему, даже ни о чем не догадывается. Вы никогда не упоминали о нем в разговоре с Итале? Или, может быть, он сам у вас что-нибудь спрашивал?

– Нет, – покачал головой Эмануэль и беспомощно стиснул руки. – Но если хотите, я ему скажу, – предложил он. – Хотя, по-моему, это не будет для него такой уж неожиданностью.

– Нет, спасибо, но вам совершенно не нужно брать на себя столь тяжелую миссию. Не стоит вам омрачать свои последние дни с Итале, вы ведь скоро уезжаете. Я очень хорошо знала Эстенскара и, конечно же, сумею сама все рассказать Итале после вашего отъезда. Если, конечно, вы считаете, что он достаточно…

– Ах, баронесса, он ведь крепкий малый, наш Итале! – воскликнул Эмануэль, хотя глаза у него по-прежнему смотрели невесело. – И он вполне способен выдержать даже такое известие. Мне кажется, он теперь способен выдержать все, что угодно. Но вот отдавать он пока что не в состоянии. И если вы можете пока этого от него не требовать, если можете еще хотя бы на некоторое время оградить его от принятия каких бы то ни было решений и если разрешите ему еще немного побыть здесь, вдали от людей, и окрепнуть, то сделаете для него куда больше, чем этот ваш доктор с лошадиной физиономией.

Эмануэль давно уже решил, что уедет на этой неделе, но даже не спросил Итале ни разу, что тот собирается делать, когда покинет Совену. Так что Итале сам попытался заговорить с ним об этом накануне его отъезда.

– Ты уверен, что отец совершенно здоров?

– Ты же читал письмо.

Письмо было от Элеоноры.

– Мне кажется, вы с мамой чего-то недоговариваете.

– Ничего подобного! По-моему, я почти дословно передал тебе все, что говорит доктор Чаркар: сердце у Гвиде действительно несколько сдало, хотя сказать, что он так уж болен, нельзя. К тому же он по-прежнему ведет очень активный образ жизни – в разумных пределах, конечно. В конце концов, ему уже за шестьдесят!

– В том-то все и дело, – вздохнул Итале.

Эмануэль нахмурился:

– Послушай, Итале, уверяю тебя: никакой срочности в твоем возвращении домой нет. И нет ни малейшей необходимости принимать какое-то решение прямо сейчас. Постарайся пробыть здесь как можно дольше, прийти в себя и уяснить, какую дорогу тебе следует теперь выбрать. И не позволяй обстоятельствам властвовать собой!

Итале посмотрел на него и отвел глаза.

– Вряд ли мне будут здесь так уж рады, – пробормотал он тихо и невнятно, и Эмануэль сперва не понял, а когда понял, то ответил не раздумывая:

– Разумеется, будут! Не глупи!

Впрочем, несколько часов спустя, уже довольно далеко от поместья, он вдруг отчетливо вспомнил эти слова Итале и ту боль, что плеснулась в его глазах, и вскрикнул в ужасе:

– Боже мой! Итале, почему тебе в голову приходят такие мысли? Что же с тобой должны были сделать, если ты совсем перестал доверять людям?

Энрике Палюдескар прибыл на несколько дней раньше, чем обещал, в мощную, нехарактерную для первых дней мая грозу. Хотя он послушно примчался на зов сестры, это не мешало ему злиться на ее ожидания, что он будет сидеть в этой богом забытой провинции с ней и государственным преступником только что из тюрьмы. Сестрица не желает понимать, что это угрожает его карьере и положению в обществе! Ну зачем, спрашивается, она не только вызвала его в Совену, но и упорно держит у них в доме Итале Сорде? Энрике упорно старался втолковать это сестре, но тут в комнату как раз вошел Итале, и Палюдескар, весь побелев, потянулся было к нему, пытаясь что-то сказать, но так и не мог, а только пожал старому приятелю руку да неловко обнял его за плечи. Но впрочем, сразу же и отпустил, пробормотав невнятно:

– Я слышал, ты болел…

Ему так ни разу и не удалось посмотреть Итале прямо в глаза или что-то сказать ему естественным тоном. К счастью, сам Итале говорил очень мало, а перед Луизой Энрике и вовсе незачем было оправдываться и как-то объяснять свою неприязнь к бывшему приятелю и одновременно чувство вины перед ним. Он, собственно, и себе бы не смог этого объяснить. С одной стороны, Сорде был преступником и стремился свергнуть правительство, то есть именно тех достойных людей, с которыми он, Энрике, как раз и имел дело; с другой стороны, именно эти достойные люди бросили Сорде в тюрьму, не имея на то никаких веских причин, а потом сделали с ним все остальное. Нет, это было просто невероятно, немыслимо! И эту дилемму Энрике для себя пока что разрешить не мог, так что Итале, воплощавший суть этой дилеммы, естественно, вызывал у него раздражение.