Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 71)

– Пойдем, пойдем же! – уговаривала она.

Охранники у входа в тюрьму, охранники у внутренних и у внешних ворот – все, все смотрели на них с любопытством и без тени сочувствия. То, что делала она, было совершенно неправильно; противоречило их желаниям и убеждениям, нарушало их уверенность в правильности того, ради чего они здесь стояли, охраняя запертые ворота и двери. То, что Луиза тысячу раз представляла себе как миг наивысшего триумфа, оказалось унизительным и уродливым. Кучер в наемной карете, уныло ждавший ее возвращения, изумленно уставился на шаркавшего ногами оборванца и заявил:

– Внутрь нельзя!

И ей пришлось дать ему десять крунеров, чтобы он разрешил Итале сесть в карету, а потом она ехала в тесноте рядом с этим грязным больным человеком, страдая от страха и неодолимого отвращения к его жалкому виду, к его униженности и болезни. А он сидел, скрючившись и дергая лысой головой, когда карета подскакивала на ухабах, и его крупные руки безжизненно лежали на коленях и казались мертвенно-бледными и странно похожими на руки того великана-лейтенанта из тюремной охраны.

Коневин, который ехал рядом с кучером, когда они наконец добрались до гостиницы, повел себя чрезвычайно услужливо. Собственно, Луиза сперва собиралась переночевать в гостинице и только потом везти Итале дальше – в собственной, куда более удобной карете, ибо до их имения в Совене было отсюда более семидесяти километров. От этой части плана она отказалась сразу. Коневин нашел ей свежих лошадей и легкое ландо, а слугам из гостиницы велел приготовить в карете баронессы удобное ложе для больного. Когда с этими приготовлениями было покончено, день уже клонился к вечеру. Итале поместили в карету, а Луиза вместе с горничной устроилась в ландо, и повозки покатили на север по крутым улочкам Ракавы, миновали старинные ворота, многочисленные фабричные здания и выехали на длинную и прямую дорогу, полого поднимавшуюся в горы.

Путь оказался нелегким. Из-за размытых мартовскими дождями дорог и разлива реки Рас им пришлось километров сорок ехать в объезд, через Фораной, где они наконец смогли перебраться на тот берег реки по мосту, и еще столько же – чтобы снова выбраться на северную дорогу, так что в пути они провели три ночи и два дня. Больной по большей части пребывал в состоянии безвольного равнодушия ко всему на свете и спал или делал вид, что спит. Когда ранним утром они наконец добрались до цели, оказалось, что у Итале сильный жар и он буквально не стоит на ногах. Письмо Луизы к домоправительнице, разумеется, задержалось по вине почты, и дом был совершенно не готов к приему гостей, а бо́льшую часть комнат даже не протопили. Шел дождь. Луиза велела уложить больного в постель и послала за врачом, но так и не дождалась его приезда: сказались усталость и напряжение, и она, нечаянно уснув, проспала двадцать часов подряд.

Врач, человек с кислым лицом, больше похожий на ветеринара или цирюльника, сообщил ей, что у больного рецидив лихорадки, вызванный, видимо, переохлаждением и неудобствами, связанными с долгим переездом. «Неудобствами!» – сердито думала Луиза, вспоминая влажные стены тюрьмы Сен-Лазар, однако ничего объяснять доктору не стала; она уже научилась – благодаря страже у тюремных ворот, благодаря поведению кучера и горничной, а также благодаря собственным тогдашним ощущениям – никому ничего не объяснять и даже не упоминать, где Итале провел последние два года. Если бы врач догадался о том, откуда прибыл этот его пациент, то вряд ли с должным уважением отнесся бы к больному и к самой Луизе, которая привезла к себе в дом умирающего от тифа арестанта. Нет, он бы, конечно, взял плату за визит и, возможно, даже посоветовал бы какое-то лечение, но, безусловно, считал бы себя несопоставимо выше их обоих, ибо порядочных людей, как известно, в тюрьму не сажают!

Почему все это так? Почему ее победа, ее торжество обернулись таким стыдом и неловкостью? Итале по-прежнему лежал в постели, больной, ко всему равнодушный, время шло, но до сих пор он ничем не показал, что узнал ее, ни разу не произнес ее имя, и ей было до него не достучаться. Разум покинул его, но Луиза не осмеливалась спросить у врача, чем вызвано это болезненное равнодушие и пройдет ли оно, когда больному станет лучше. Да и станет ли ему когда-нибудь лучше? Она заглядывала в комнату Итале не чаще раза в день. Ей не хотелось признаваться даже себе самой, что его вид вызывает у нее отвращение, пугает ее – лысая голова (собственно, не лысая, а просто выбритая из-за вшей, как объяснил ей врач), ничего не выражающий взгляд, костлявое тело, обтянутое желтоватой кожей, не знающее покоя и в то же время словно бесчувственное… Если бы ей пришлось смотреть на это нездоровое тело, оно заслонило бы прекрасное тело молодого любовника. Те ночи, те редкие часы с Итале, которые Луиза хранила в памяти как самое дорогое сокровище, тот единственный период в ее жизни, когда она касалась чужого тела, были запятнаны, замараны тюремной грязью, испорчены запахами болезни и смертной плоти. У нее ничего не осталось бы. Нет, она должна сохранить в памяти прошлое, должна донести его до тех дней, когда Итале вновь станет самим собой! Но почему оно никак не наступает, это будущее? Ведь она так долго о нем мечтала! Итале на свободе, и они вдвоем в уединенной усадьбе, и весна в самом разгаре…

Дожди все продолжались. Дом никак не удавалось как следует просушить и прогреть. Старая домоправительница была особой болезненной и ворчливой, а управляющий каждый день приходил к Луизе с вопросами, на которые она не могла дать сколько-нибудь разумного ответа, и жаловался на долги, на неоправданно дорогие покупки, на неудавшиеся торги, в которых она ничего не понимала. Врач тоже приходил и уходил, вечно мрачный, молчаливый; он часто приносил с собой банку, где извивались отвратительные, черные и жирные пиявки. Луиза старалась каждый день совершать прогулки, но и лошади в Совене были старые, с больными суставами. Здесь уже много лет никто не охотился, не ездил верхом, и некому было привести конюшню в порядок. Крестьяне-арендаторы занимались собственными делами, безразличные к присутствию или отсутствию хозяйки. В городе Луиза тоже растеряла всех прежних знакомых, хотя город находился всего километрах в десяти от усадьбы. Именно в этом городе ее дед когда-то заложил основу своего огромного состояния, спекулируя в военное время продуктами питания. Луиза скучала и чувствовала себя страшно одинокой, как в годы детства, когда ее как бы отодвинули в сторону и забыли. Однако на этот раз она сама была виновата в подобной изоляции: она сама никому не сказала ни слова о своих намерениях, надеясь хоть раз в жизни несколько дней побыть с Итале наедине… Не выдержав, она написала Энрике в Вену, прося его пораньше закончить дела и приехать к ней в поместье. «Ты мне необходим, – писала она. – Я просто ума не приложу, как мне быть дальше!»

До такой степени ее душевные и физические силы не смогли истощить даже бесконечные бои с представителями власти, которые она вела в Красное и которые закончились приказом об освобождении Итале из ракавской тюрьмы Сен-Лазар. Теперь она понимала, насколько увлекла ее предпринятая осада, как нравились ей разнообразные стратегические уловки и тактические приемы – постепенное укрепление собственных позиций с помощью лести, влиятельных знакомых, хитрости, умения расплетать самые злонамеренные козни и обводить вокруг пальца глупцов… Луизе, поставившей перед собой одну-единственную цель и упорно к ней стремившейся, за короткое время удалось стать заметной фигурой в политической жизни столицы, хотя она порой по нескольку дней или даже недель не думала об этой цели и, уж разумеется, ни с кем о ней не говорила. Она оказывала различные мелкие и крупные услуги высокопоставленным лицам, мужчинам и женщинам глупее себя; она добилась для своего брата дипломатического поста в Вене; она стала приятельницей великой герцогини и одновременно подружилась с кумиром городской черни Стефаном Орагоном; сам премьер-министр Корнелиус приезжал к ней в гости, желая побеседовать с бывавшими здесь умными и осторожными людьми; новый министр финансов, Раскайнескар из Валь-Альтесмы, предложил Луизе руку и сердце, полагая, что такой брак укрепит позиции обоих. Краснойская газета «Светское общество» судачила о ней не умолкая, но никому так и не удалось ее очернить или оклеветать. Как в личной жизни, так и в политических интригах она умело и ловко использовала все свои таланты и уверенно шла к цели, а потом с полным правом завоевывала победу. Да, она одерживала победу за победой, и вот оно – то, к чему она так храбро шла через бесчисленные кабинеты и министерства!..

Ее мучили воспоминания о той минуте, когда она впервые увидела Итале таким больным и жалким. Почему, за что она так наказана? Ведь она положила столько сил, чтобы освободить его! И добилась своего! Но разве это свобода? И что она дала ей? Одиночество?

Доктор привез из города опытную сиделку. Однажды вечером, когда сиделка ужинала внизу, Луиза поднялась в комнату больного, влекомая каким-то беспокойным и сердитым чувством. Комнату освещал лишь огонь в камине. Сперва Луизе показалось, что Итале спит, но стоило ей подойти поближе, как он шевельнулся и спросил: