Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 47)

Уже на пути домой он заметил, обращаясь к Итале:

– Как все-таки это странно – вернуться после стольких лет. Словно приехал в чужую страну, совершенно чужую, и вдруг обнаруживаешь, что прекрасно говоришь на здешнем языке…

В тот вечер после ужина они вчетвером сидели у камина и беседовали. Жена Ладисласа постепенно освоилась с гостями и, когда Амадей что-то сказал об уже сданной в типографию своей новой книге, спросила негромко:

– А вы ее с собой не привезли?

– Только черновик. Рукопись сейчас у Рочоя в издательстве; он обещал, что к началу двадцать восьмого года книга выйдет.

– Дживана ведь только о тебе и говорила все время, – заметил Ладислас, с улыбкой глядя на Амадея. – Очень ей было интересно, как выглядит младший из братьев Эстенскар.

– Ну вот, это я и есть, и я очень рад, что меня хоть кто-то ждал. И что впервые моя отвратительная репутация никому не вредит.

– Амадей просто устал от славы, – сказал Итале. – Но я надеюсь, скоро ему надоест быть от нее усталым. К тому же он всегда довольно презрительно относился к собственным творениям; чем лучше у него получилась книга, тем больше он ее презирает! Та, что вот-вот должна выйти, по-моему, просто прекрасна, судя по тому, как пренебрежительно он о ней отзывается.

– Это роман? – заинтересовалась Дживана. – А как он называется? Не могли бы вы немного рассказать о нем?

– Он называется «Дживан Фоген»; это имя главного героя. – Амадей проявлял удивительное терпение и явно старался ничем не смутить свою юную невестку. – В общем, роман получился довольно мрачный. И по-моему, не слишком удался.

– Вот видите? – воскликнул Итале. – Никто романа еще не читал, но автор уже сообщил всем, что роман этот никуда не годится!

– Ну, не то чтобы он совсем никуда не годился, – возразил Амадей. – Если бы это было так, я бы его вообще печатать не стал.

Ладислас усмехнулся; ему то ли нравилось, что Итале поддразнивает его брата, то ли хотелось действительно «завести» Амадея.

– Ну да, с твоей точки зрения, обычная посредственность, – нашелся Итале.

– Вот именно. Он должен был быть совсем иным. И он действительно не так хорош, как роман Карантая. А жаль.

– Вы имеете в виду «Молодого Лийве»? – спросила Дживана робко. Глаза у нее стали очень большими и потемнели от волнения; стиснутые руки скромно лежали на коленях.

– Вот вам «молодой Лийве», так сказать, лично. – Амадей указал на Итале, которому, в свою очередь, пришлось покраснеть.

– Какие глупости ты говоришь, Амадей! – громко возразил он. – Карантай начал писать свой роман задолго до того, как познакомился со мной… И, кроме того, у нас с Лийве нет абсолютно ничего общего…

– Наш дорогой Сорде тоже устал от славы, – усмехнулся Амадей.

– У Сорде ранено самолюбие, а потому он и не в состоянии ничего умного придумать тебе в ответ, – парировал Итале. – А не пианино ли это прячется там, в углу?

Это оказались маленькие клавикорды с потрескавшимся лаком, и Дживана по просьбе присутствующих сыграла несколько обычных салонных пьесок прошлого века. Пока она играла, Ладислас, точно защищая свою юную жену, стоял с нею рядом и переворачивал ноты. Потом они вместе спели шотландскую песенку о любви (как это называлось в пожелтелом сборнике), и голоса их, выводя прихотливую мелодию, звучали сдержанно и чисто. Они, конечно же, пели эту песенку и раньше, подумал Итале, когда оставались вдвоем в своем уединенном жилище. Пели просто так, для собственного удовольствия. Но так и должно быть, думал Итале, как же им удалось отыскать эту простоту? И мгновение в мирной гостиной под звуки музыки и треск очага ему казалось, что жизнь вообще бесконечно проста, если смотреть в нее без страха, что, когда хочется пить, нужно лишь приглядеться – и увидишь совсем рядом, какой бы сухой ни была земля, глубокий колодец, полный чистой, прозрачной воды…

Но здесь из-под земли бил не его источник, да и земля была не его.

В Эстене Итале прожил неделю. Он ходил по полям и пастбищам с Ладисласом, ездил с Амадеем охотиться в лес, а по вечерам беседовал с обоими братьями и Дживаной. Он чувствовал себя здесь как бы наполовину дома, потому что его окружал привычный быт сельской усадьбы, и наполовину в гостях, поскольку был чужд скромной молчаливой жизни здешних обитателей, их тяжкому труду, Амадей все чаще отмалчивался, говорил очень редко, отрывисто, а порой и невпопад, точно с огромным трудом отрываясь от каких-то своих глубинных мыслей. В последний день Итале предложил ему поехать верхом к разрушенной крепости, к Радико.

– Нет, – отрезал Амадей, но, осознав, видно, как грубо и странно прозвучал его отказ, все же ворчливо пояснил: – Ничего интересного там нет. И мне бы… Видишь ли, я хотел бы съездить туда один. Ты уж меня прости. – Лицо у него вдруг стало отчего-то сердитым и каким-то ожесточенным; глаза выдавали душевное страдание.

Господи, подумал Итале, до чего же все в жизни трудно ему дается! Он ничего не умеет воспринимать легко. Даже искреннее восхищение Итале, даже его нетребовательная дружба странным образом причиняли Амадею боль. Как и всякая любовь вообще. «Веревки обжигают мне руки», – говорил паромщик на ледяной реке в первом романе Эстенскара.

– Остался бы еще, хоть ненадолго, – попросил Амадей уже поздним вечером, когда Ладислас и Дживана ушли спать, а они с Итале еще сидели у камина.

– Я обещал. Меня там Изабер ждет.

– Ракава, лживый город… – промолвил задумчиво Амадей, глядя в огонь. – Не следовало бы тебе туда ехать, Итале! Только те, кто на востоке родился, могут его понять.

– Тогда поедем вместе. Поможешь мне со статьями, а?

Но Амадей только головой мотнул.

А на следующий день, стоя возле маленькой запыленной кареты, которая должна была отвезти Итале в Ракаву, он сказал:

– Когда увидишь зимой Карантая, скажи ему… – И довольно долго молчал. Потом пожал плечами, отвел наконец взгляд от пыльной и крутой деревенской улочки и закончил неожиданно: – Ладно, не важно.

Возница уже вскарабкался на козлы. Итале пора было ехать.

– Не задерживайся здесь, Амадей. Лучше поскорей возвращайся в Красной, к друзьям, – сказал Итале, протягивая руку и ласково касаясь плеча друга. Он бы, конечно, обнял его на прощанье, но Амадей отшатнулся и быстро проговорил:

– Хорошо. А теперь прощай. Приятного тебе путешествия.

И, более не взглянув на Итале, повернулся и пошел прочь. Тот некоторое время постоял в полном замешательстве, потом занял свое место, и карета тронулась, позванивая и поскрипывая на ходу. Итале оглянулся и в облаке пыли, поднятой лошадьми, увидел, что Амадей уже вскочил на спину гнедого и скачет по дороге в Эстен, а за ним спокойно трусит кобыла Итале с пустым седлом.

II

В ту ночь Амадей допоздна лежал без сна и слушал завывания ветра. Ветер налетал порывами, сильный, холодный, и бросался с небес ледяным дождем. Когда наступало затишье, отовсюду слышались какие-то вздохи, – возможно, это вздыхал старый дом, чьи деревянные стены с трудом выдерживали безумный натиск бури, но больше это было похоже на дыхание самого ветра, который набирался сил перед очередным броском через холмы к западу. Наконец Амадей не выдержал: сел, нашарил в темноте огниво и зажег свечу. Комната выплыла из мрака, точно слабо освещенный островок тишины; даже завывания ветра стали не так слышны. На одной из торцовых стен комнаты висела карта Европы; эту карту он помнил с раннего детства – латинские названия, странные изрезанные береговые линии и границы чужих государств, полностью изменившиеся за минувшие восемьдесят лет, фантастические чудовища, резвящиеся в океанах, которых он никогда не видел… Восточный ветер в темноте за окном дул как раз в сторону океана, далекого и по-осеннему холодного, пролетая над холмами, над равнинами, над селами и городами, оставляя позади рассвет и стремясь навстречу закату. Утренняя заря, возможно, застанет этот ветер уже на побережье Франции, а вечернюю зарю он встретит над Атлантическим океаном, близ берегов далекого западного мира… Сильнейший порыв ветра, точно штормовая волна, сотряс дом. На разные голоса завыло в трубах и вдоль карнизов. Свеча на столе мигнула и зачадила. «Все, я иссяк, со мной покончено, – со злостью прошептал Амадей в наполненной вздохами и стонами тишине после очередного натиска бури. – Все ушло, все, ничего не осталось, так чего же вы от меня хотите?!»

Молчание, ветер, тьма, стены комнаты, где он спал еще ребенком… Задув свечу, он явственно увидел бледный прямоугольник окна, за которым по небу мчались тучи, гонимые ветром на запад, и наконец в небесах блеснул Орион, яростно вспыхнувший в черных клубах облаков.

Днем Амадей решил прогулять гнедого. Вторая лошадь, привезенная им из Красноя, караковая кобыла, стояла в соседнем стойле, и он будто снова услышал голос Итале, говоривший ему: «Завтра ты должен взять мою караковую, у нее отличный аллюр!» Легкий приятный голос, мягкий выговор, открытое, щедрое сердце… У Амадея вновь подступили к глазам слезы, как и в тот миг, когда он хотел попрощаться с Итале у кареты. Но вместо дружеского прощания он устроил какую-то дикую сцену, исполненную болезненной и пугающей горечи и тоски, – точно удар нанес Итале в спину, и тот выдержал эту сцену, но с изумлением и возмущением обернулся навстречу последнему удару.