Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 137)

Тон у Изабеллы был материнский, жалостливый. Былая самоуверенность, даже заносчивость, и былая легкость исчезли; исчезли и те чуть гортанные нотки, выдававшие сдерживаемую страстность и опасения. Теперь она больше никаких опасений в его присутствии не испытывала. И ничего не боялась. Это была замужняя дама, мать, бабушка; дни ее клонились к закату, меч в ножнах повешен на стену за ненадобностью, замок отнят; и ни один мужчина больше не являлся ее врагом.

– Да, я был женат, принцесса. Но моя жена умерла в родах, а я в то время воевал. Это случилось очень давно. – Он говорил резко, отрывисто.

Она ответила банальностью и по-прежнему жалостливым тоном:

– Ах, как печальна жизнь, дом Андре!

– А когда-то вы и не подумали бы сказать так – помните, на стенах замка Моге.

Голос его звучал еще более отрывисто: сердце пронзила острая боль при виде ее – такой. Она равнодушно посмотрела на него своими серо-голубыми глазами – просто посмотрела, и все.

– Да, пожалуй, – согласилась она, – вы правы. Но если бы мне тогда позволили умереть на стенах замка Моге, я бы сочла это счастьем, веря, что жизнь заключает в себе великий страх и великую радость.

– Но это действительно так, принцесса! – сказал Андре Калинскар, поднимая к ней свое смуглое лицо – не успокоившийся и еще не до конца реализовавший свои возможности человек. Она лишь улыбнулась в ответ и сказала своим ровным материнским тоном:

– Для вас – возможно.

Подошли другие гости, и она, улыбаясь, заговорила с ними. Андре отошел в сторонку; он выглядел больным и печальным; он думал о том, насколько был прав, ни разу больше не посетив замок Моге. Все это время он мог считать себя честным человеком. И в течение сорока лет с надеждой и радостью вспоминал красные октябрьские листья дикого винограда, вьющегося по стене замка, и жаркие летние вечера времен его осады. Только теперь он понял, что предал тогда все это, утратил самое драгоценное. Пассивный герой, он полностью отдался в руки Судьбы; однако дар, который он задолжал ей, единственное, что может быть даровано солдату, – это смерть. А он тогда утаил ее дар. Не смирился с Судьбою. И теперь, шестидесятилетний, после стольких лет, стольких войн, стольких стран, должен оглянуться и увидеть наконец, что все потеряно, что сражался он зря, что принцессы в замке нет.

Воображаемые страны

– Мы не сможем поехать к реке в воскресенье, – сказал барон за завтраком, – ведь в пятницу мы уезжаем.

Оба малыша изумленно посмотрели на него. Потом Зида попросила как ни в чем не бывало: «Передай мне, пожалуйста, варенье», но Поль, который был на целый год старше, уже вспомнил, отыскал где-то в дальнем, запылившемся уголке памяти темноватую столовую и серые окна, за которыми вечно шел дождь.

– Мы возвращаемся в город? – спросил он.

Отец кивнул. И сразу же залитый солнцем холм за окном совершенно переменился: теперь он был повернут к северу, а не к югу. В тот день по лесу будто пробежал красно-желтый пожар; виноградные кисти отяжелели, налились соком, убранные, нагретые августовским солнцем поля, обнесенные изгородями, широко раскинулись в дымке сентябрьского утра, мирные, беспредельные. Утром, едва проснувшись, Поль сразу понял: наступила осень и сегодня уже среда.

– Сегодня среда, – сказал он Зиде, – завтра будет четверг, а потом пятница – и мы уедем.

– А я никуда уезжать не собираюсь, – равнодушно ответила она и ушла в Маленькую Рощу – трудиться над ловушкой для единорога.

Она смастерила ее из корзинки для яиц и множества маленьких лоскутков, к которым была привязана самая разнообразная приманка. Зида возилась с ловушкой с тех пор, как они обнаружили следы, однако Поль сильно сомневался, что в такую ловушку можно поймать хотя бы белку. Сам он, понимая, что осень все-таки наступила и времени осталось мало, со всех ног бросился на Высокий Утес, рассчитывая закончить туннель до отъезда в город.

По всем комнатам дома ласточкой метался голос баронессы. В данный момент он доносился с лестницы, ведущей на чердак:

– Ах, Роза! Ну где же наконец этот синий чемодан?

Однако Роза не отвечала, и баронесса сама последовала за своим голосом и, догнав его, обнаружила и Розу, и потерянный чемодан внизу у лестницы, а потом полетела дальше через холл, чтобы снова радостно воссоединиться с собственным голосом и Розой уже у входа в подвал. Барон в своем кабинете слышал, как Томас, ворча, тащит чемодан наверх, тяжело пересчитывая ступеньки башмаками, а Роза и баронесса в это время опустошали шкафы в детской, складывая в стопки рубашки и платьица, работая методично и ловко, как заправские воры.

– Что это вы тут делаете? – сурово спросила у них Зида, забежав на минутку за вешалкой для пальто, в которой, по ее расчетам, единорог мог бы запутаться копытом.

– Вещи укладываем, – ответила служанка.

– Мои не укладывайте, – велела Зида и удалилась.

Роза продолжала опустошать шкафчик.

А барон между тем спокойно продолжал читать, испытывая лишь легкое сожаление, порожденное, возможно, доносившимся из дальних комнат нежным голосом жены, а может быть, лучами осеннего солнца на письменном столе, проникшими меж раздвинутыми шторами.

В соседней комнате его старший сын Станислас уложил в небольшой плоский чемодан микроскоп, теннисную ракетку и полную коробку с отваливающимися наклейками. Потом плюнул на все и собираться перестал. Сунув в карман записную книжку, он прошел через прохладные красные коридоры и лестницы и вышел на широкий двор. Неожиданно яркое солнце ослепило его. Под Четырьмя Вязами сидел и читал Йозеф.

– Ты куда это направился? – спросил он. – Жарко ведь.

Однако у Станисласа времени на разговоры не было.

– Я скоро вернусь, – вежливо ответил он и двинулся дальше, вверх по пыльной дороге, залитой солнцем, мимо Высокого Утеса, где копался в земле его единокровный брат Поль.

Здесь он на минутку остановился, чтобы оценить инженерное мастерство брата. По всему Утесу, переплетаясь, тянулись извилистые дорожки из белой глины. У моста через промоину стояли «ситроен» и «роллс-ройс». Туннель был почти готов; Поль завершал процесс его расширения.

– Хороший туннель, – похвалил Станислас, а строитель, просияв от гордости, откликнулся:

– Да, к вечеру закончу, уже можно будет ездить. Придешь на церемонию открытия?

Станислас кивнул. Теперь его путь вел вверх по длинному пологому склону холма; вскоре он свернул и, перескочив через канаву, оказался в своих владениях, в царстве деревьев. Несколько шагов – и совершенно исчезли все воспоминания о пыльной дороге и ярком солнечном свете. Над головой и под ногами шуршала листва; воздух казался зеленой водой, и сквозь него проплывали птицы, вздымались темные стволы, обремененные пышными кронами, стремясь навстречу другой стихии – небу. Сперва Станислас подошел к Дубу и, раскинув руки, тщетно попытался его обнять хотя бы на четверть толщины. Грудью и щекой он прижался к жесткой шероховатой коре и вдохнул ее запах, запах древесных грибов, мха и лишайников; перед глазами была только эта темная кора. Ничего больше ему в руках держать не приходилось. Старый Дуб, полный жизни, даже не заметил присутствия мальчика. Улыбаясь, Станислас пошел не спеша от дерева к дереву; в кармане лежала записная книжка с картами его страны; самые дальние ее пределы на карту нанесены еще не были.

Йозеф Броне провел лето, помогая своему профессору составлять документацию по истории Десяти Провинций в период раннего Средневековья. Сейчас он сидел в неудобной позе под вязами и читал. Деревенский ветерок переворачивал страницы, сушил губы. Йозеф поднял глаза от написанной на латыни хроники сражения, проигранного девять столетий тому назад, и посмотрел на крышу дома, носившего название Асгард. Прямоугольное здание, сориентированное точно по компасу и обросшее верандами, сараями и конюшнями, стояло посреди плоского двора, а дальше во все стороны поля медленно уходили вверх, превращаясь в холмы; за холмами были горы, за горами – небо. Дом казался белой коробкой посреди желто-голубой миски. Сперва Йозеф, только что окончивший колледж, собиравшийся осенью поступать в иезуитскую семинарию и готовый читать документы, делать выписки, составлять обзоры, немного смутился, что семья барона назвала свой дом в честь обители северных богов. Теперь это его больше не беспокоило. За лето здесь случилось столько неожиданного и так мало, как казалось ему, они успели сделать! На историческое исследование, над которым они трудились, требовались еще годы. За три месяца он так и не узнал, куда ходит Станислас, один, по горной дороге. А на пятницу был назначен отъезд. Сейчас или никогда, решил Йозеф, встал и пошел в ту сторону, куда ушел мальчик, мимо довольно большой насыпи, метра в четыре высотой, примерно на середине которой висел младший из братьев, Поль, и рыл руками землю, подражая реву экскаватора. Пара игрушечных машинок пристроилась внизу. Йозеф хотел подняться на вершину холма, откуда рассчитывал увидеть, куда ходит Станислас. Вдалеке мелькнула и исчезла чья-то ферма; в небо взлетел жаворонок и запел, казалось, совсем близко от солнца; однако до желанной вершины было еще далеко. Оставалось только повернуть назад и снова спуститься к подножию холма по той же дороге. Однако, когда он уже подошел к рощице, расположенной чуть выше Асгарда, Станислас вынырнул откуда-то прямо на дорогу, быстрый, как тень ястреба. Йозеф окликнул его, и они подошли друг к другу в облаках белой, пронизанной солнцем пыли.