Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 134)

Он молча шагал с нею рядом.

– Можно мне здесь остаться, Пьер?

Его голос с трудом пробился сквозь гул голосов и уличные шумы:

– Но в том доме больше нет дверей. Да и самого дома не осталось.

Он казался усталым и сердитым; на нее он не смотрел. Они добрались до его дома, поднялись по лестнице и вошли в квартиру Паниных.

– Мы могли бы найти что-нибудь получше этого, – сказала она застенчиво.

– Нужно же человеку хоть иногда уединиться…

В комнате было почти темно, окно казалось четырехугольным куском бесцветного ясного вечернего неба. Он сел на диван. Она вставила в патрон новую лампочку, закрепила абажур с бубенчиками, включила и снова выключила свет. Сидевший в неуклюжей позе Пьер понемногу расслабился; его тело, лишенное сумерками той привлекательности и той вещественности, которая и определяет вес человека на земле, сейчас казалось лишь тенью среди прочих теней. Мария опустилась на пол у его ног. Потом взяла его за руку. Они сидели в полной тишине; и эта тишина, окутавшая их, была тяжелой, плотной, ощутимой, она обладала и долгим прошлым, и будущим, точно длинная дорога, по которой идешь вечерней порой.

Стуча обувью, в комнату вошли какие-то люди, включили свет, заговорили, изумленно уставились на них: оба некрасивые, с невинными лицами, обоим лет по двадцать; высокий тонкий молодой человек и молодая беременная женщина. Мария вскочила, приглаживая волосы. Пьер тоже встал.

– Это Панины, Мария, – сказал он. – Мартин, Анна, познакомьтесь: это Мария Корре. Моя жена.

Хозяйка замка Моге

Они встретились впервые, когда им было по девятнадцать; потом еще раз, когда обоим было по двадцать три. В том, что после этого они встретились лишь однажды и очень не скоро, был виноват Андре. Такого просчета никак не ожидали те, кто знал его девятнадцатилетним: он тогда парил над собственной судьбой подобно ястребу. И глаза у него были ястребиные – ясные, немигающие, неукротимые. Это замечали все. Даже лицо его можно было рассмотреть, лишь когда он закрывал глаза во время сна; красивое и пассивное лицо героя, ибо не герои творят историю – это дело ученых, историков, – но, будучи существами пассивными, они позволяют потоку жизни нести себя, и он в итоге выносит их на гребень перемен, удачи или военной славы.

Она, Изабелла Ориана Могескар, наследница графов Гелле и князей Моге, жила в замке Моге на высоком берегу Мользена. Она была княгиня, принцесса. Молодой Андре Калинскар ехал просить ее руки. Фамильный экипаж Калинскаров, проехав с полчаса по владениям Моге, достиг городских ворот и медленно пополз по крутой дороге на обнесенную крепостной стеной вершину холма, миновал поднятые ворота шестифутовой толщины и остановился на площади перед замком. Старинный замок был весь увит диким виноградом с красными листьями, ибо стояла осень. Каштаны вокруг сверкали чистым золотом. Над золотистыми деревьями, над башнями замка голубело холодное октябрьское небо. Андре с любопытством смотрел по сторонам широко раскрытыми, немигающими глазами ястреба.

В лишенном окон парадном вестибюле на первом этаже замка, где на стенах висели седла, мушкеты, охотничье, кавалерийское и боевое снаряжения, два старых боевых товарища, отец Андре и князь Могескар, обнялись. Наверху, в комнатах, обставленных со спокойным комфортом и окнами, выходившими на реку, гостей приветствовала принцесса Изабелла. Это была хорошенькая рыжеватая блондинка с продолговатым спокойным личиком и серо-голубыми глазами – Осень в обличье девушки. Она оказалась высокой, выше Андре. Поклонившись ей и выпрямившись, он старательно расправил спину и плечи и все равно чувствовал разницу в их росте, по крайней мере в дюйм.

В тот вечер за столом собралось человек восемнадцать – гости, вассалы и сами Могескары: Изабелла, ее отец и два ее брата. Георг, веселый пятнадцатилетний юноша, болтал с Андре об охоте; его старший брат и наследник Моге Брант взглянул на него пару раз, прислушался, о чем они говорят, и, удовлетворенный, гордо повернул светловолосую голову в другую сторону: сестра его, конечно же, не унизится до этого мальчишки Калинскара. Андре стиснул зубы и постарался не смотреть на Бранта, а стал смотреть, как его мать беседует с принцессой Изабеллой. Обе то и дело посматривали в его сторону, видимо говорили о нем. В стальных глазах матери он, как всегда, видел гордость, а в глазах девушки… Что же он там видел? Нет, не насмешку и не одобрение. Она просто его видела. Видела ясно, насквозь. Это действовало возбуждающе. Впервые он почувствовал, что чужая оценка вполне может возбуждать не меньше, чем страсть.

На следующий день, уже ближе к вечеру, оставив отца и хозяина замка заново переживать былые сражения, Андре поднялся на крышу и стоял на ветру возле круглой башни, глядя вдаль – на Мользен и на холмы в закатном золоте солнца. Изабелла сама подошла к нему, решительно ступая по каменным плитам и двигаясь против ветра, и без излишних приветствий, точно знала его давным-давно, начала сразу:

– Мне давно хотелось поговорить с вами.

Ее красота и золотое сияние вокруг грели его сердце, он чувствовал себя одновременно храбрым и спокойным.

– И мне с вами, принцесса!

– По-моему, вы человек великодушный… – проговорила она.

Ее легкий голосок звучал чуть хрипловато, чуть гортанно, и это было удивительно приятно. Он слегка поклонился, восторженные слова роились у него в голове, но что-то мешало ему высказать их вслух, и он лишь удивленно спросил:

– Почему вы так решили?

– Ну, это очень легко заметить, – ответила она нетерпеливо. – Но скажите, могу я говорить с вами как мужчина с мужчиной?

– Как мужчина?..

– Дом Андре, вчера, увидев вас, я сразу подумала: «Наконец-то я встретила друга». Я не ошиблась?

Это мольба или вызов? Он был тронут и сказал:

– Вы были правы.

– В таком случае могу ли я просить вас, мой друг, не просить моей руки? Я замуж не собираюсь.

Воцарилось длительное молчание.

– Я поступлю сообразно вашим желаниям, принцесса.

– О, вы даже не спорите! – вскричала девушка, вся вспыхнув и светясь от радости. – Я знала, знала, что вы мне друг! Пожалуйста, дом Андре, не печальтесь и не думайте, что вас провели. Остальным я отказывала не задумываясь. Но с вами я так не могла. Видите ли, если я сама наотрез откажусь выходить замуж, отец отошлет меня в монастырь. Так что вообще отказаться от замужества я не могу, я могу только отказывать поочередно каждому претенденту. Понимаете?

Он понимал; хотя, если бы она дала ему время подумать, он бы непременно пришел к выводу, что в конце концов ей все-таки придется решить – замужество или монастырь, ведь она, как ни крути, девушка. Но времени подумать она ему не дала.

– Что ж, претенденты продолжают приезжать, однако я веду себя в точности как принцесса Рания из сказки – помните, три вопроса, а потом головы бесчисленных женихов на кольях вокруг дворца? Это так жестоко и так утомительно… – Она вздохнула и, опершись на перила ограды рядом с Андре, стала смотреть вдаль на позолоченный солнцем мир, улыбающаяся, необъяснимая, дружелюбная.

– Лучше бы вы и мне задали те свои три вопроса, – сказал он тоскливо.

– Да нет у меня никаких вопросов! Мне нечего спросить у вас.

– Нечего спросить, потому что мне нечего дать вам! Так будет точнее.

– Ах, но ведь вы уже дали мне то, что я у вас просила… обещание не просить моей руки!

Андре кивнул. Он ни за что не стал бы выяснять причины ее просьбы; ему не позволили бы этого собственная гордость и ощущение крайней уязвимости принцессы. Однако она со свойственной ей очаровательной непоследовательностью сама назвала их:

– Я хочу, дом Андре, лишь одного: чтобы меня оставили в покое. Хочу прожить свою жизнь, как мне нравится! Может быть, потом я пойму… Но пока что лишь один-единственный предмет вызывает у меня вопросы: я сама. Неужели я слишком слаба для того, чтобы прожить свою собственную жизнь, отыскать свой собственный путь в ней? Я родилась в этом замке, мои предки с давних времен были его хозяевами, правили здесь. К этому привыкаешь. Посмотрите на эти стены, и увидите, почему никто из атаковавших замок Моге не смог его взять. Ах, жизнь человеческая могла бы быть так прекрасна! Одному Господу известно, что может с нами приключиться! Разве я не права, дом Андре? Нельзя слишком торопиться в выборе своей судьбы. А если я выйду замуж, то заранее известно, что со мной будет потом, кем и какой я стану. А я не желаю этого знать! Мне ничего не нужно, кроме свободы.

– А мне казалось, – сказал Андре с изумлением, точно делая открытие, – женщины по большей части и выходят замуж именно для того, чтобы свободу обрести.

– Значит, этим женщинам нужно меньше, чем мне. Что-то во мне есть такое, там, внутри, твердое и сверкающее одновременно, – ну как мне это вам описать? Это живет во мне и все же как бы не существует; это мое, и именно я должна пронести это по жизни, но оно не принадлежит мне, и я не могу передать это никому.

Интересно, она говорит о своей девственности или же о своей судьбе? Она очень странная, думал Андре, но сколь трогательна, сколь возвышенна эта ее странность. Какими бы самонадеянными и наивными ни были ее утверждения, она, безусловно, в высшей степени достойна уважения; и хотя теперь ему было запрещено любить ее страстно, она все же поразила его в самое сердце, в самое средоточие нежности – первая из женщин, которая оказалась на это способна. Она пребывала в его душе в полном одиночестве – и сейчас тоже стояла с ним рядом, но как бы совершенно одна.