Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 124)
Желая, чтобы она осталась подольше, он спросил:
– А ты всегда здесь живешь?
– Летом – да, – ответила она, глядя на него своими непонятными сияющими глазами под шапкой светлых волос. – А ты где вырос?
– В Сфарой-Кампе, на севере.
– Твоя семья и теперь там живет?
– Там живет моя сестра.
Ему было смешно, что она по-детски спрашивает о семье. Наверное, она ужасно наивна, и еще более непостоянна, и в то же время целостна, чем даже Казимир, который существует как бы в иной реальности, недосягаемой для других, недоступной для нескромных вопросов. Чтобы еще задержать ее, он сказал:
– У меня сейчас столько времени для размышлений! Только за сегодняшний день я передумал больше, чем за последние три года.
– О чем же ты думаешь?
– Об одном венгерском аристократе… знаешь эту историю? Его взяли в плен турки, а потом продали в рабство. В шестнадцатом веке. И какой-то турок купил его и стал запрягать в плуг, как вола, и несчастный пахал землю, а по спине его гулял кнут. Но в конце концов родным удалось его выкупить. Приехав домой, он взял свою шпагу и вернулся на поля сражений. И там ему удалось взять в плен своего бывшего хозяина, который некогда купил его как раба. Он привез турка в свое поместье, снял с него цепи и вывел из дома. Несчастный турок все высматривал кол, на который его посадят, или яму, где он будет медленно гнить, а все станут на него мочиться и лишь в самом конце сожгут, или рвущихся с поводка собак, или, по крайней мере, плеть. Но ничего так и не заметил. Только тот венгр, которого он когда-то купил, а потом продал родственникам, стоял с ним рядом. И повторял: «Ступай же, возвращайся домой…»
– И он вернулся?
– Нет, он остался и принял христианство. Но я не поэтому думаю о нем.
– А почему?
– Мне бы тоже хотелось быть таким благородным, настоящим аристократом, как тот венгр, – сказал Стефан Фабр и улыбнулся.
Да, он был упрям, этот мрачноватый юноша, и, хотя лежал перед нею поверженный, все же побежденным себя не чувствовал. Он улыбался, в его черных глазах поблескивал огонек. В свои двадцать пять он уже не питал ни малейших иллюзий относительно реальной жизни, никому не доверял и наивностью отнюдь не отличался. Об этом свидетельствовали те холодные огоньки, что играли в его глазах. Однако сейчас он на время смирился с судьбой, упрямый человечек, обладающий, впрочем, достаточной внутренней силой, достаточной значимостью. Девушка посмотрела на его сильные грубоватые руки, лежавшие поверх одеяла, потом – на сияющие солнцем окна и подумала, что он и так аристократ духа; от Казимира, который редко рассказывал о жизни своего друга, она знала не много, собственно один-единственный, но вполне реальный факт: Стефан вместе с другими нищими студентами снимал одну комнатушку на пятерых, и они сумели втиснуть туда всего три кровати.
Занавеси на трех огромных окнах были откинуты, и комнату наполняла тишина сентябрьского полудня. Деревенского полудня. С далеких полей доносился звонкий мальчишеский голос.
– Ну, теперь быть аристократом не так-то просто, – тихо проговорила Брюна и потупилась; она ничего не хотела подчеркнуть своими словами, но почему-то чувствовала себя подавленной, усталой, в сердце не осталось ни нежности, ни восхищения. Он, конечно же, поправится и вернется неделей позже в свой город, в комнату, где три кровати и пятеро жильцов, где на пыльном полу валяются ботинки, а в раковине – прилипшие волосы… Вернется в свои аудитории и лаборатории, а после окончания получит место инспектора санитарной службы на государственной ферме где-нибудь на севере или на северо-востоке и двухкомнатную квартирку в государственном доме на окраине города, недалеко от сталеплавильного комбината; женится на черноволосой женщине, которая будет учить третьеклассников по одобренным государством учебникам, родит ему одного ребенка и сделает два законных аборта; и в итоге они доживут до взрыва водородной бомбы… Неужели нет никакого выхода? Никакого?
– Говорят, ты очень умный?
– Свою работу, во всяком случае, я делаю отлично.
– Ты ведь научными исследованиями занимаешься, верно?
– Да, по биологии.
Раз так, то лаборатории, видимо, останутся; а квартира, возможно, будет четырехкомнатной и в пригороде Красноя; двое детей, никаких абортов, двухнедельный отпуск летом в горах, а потом – водородная бомба. Или не будет водородной бомбы. Это, собственно, не важно.
– А что именно ты исследуешь?
– Некоторые молекулы. Молекулярную структуру живых организмов, структуру жизни.
Странно звучало: структура жизни. И разумеется, он разговаривал с ней как с маленькой; ничего нельзя объяснить в двух словах, говаривал ее отец, а уж тем более если речь идет о жизни. Значит, он хорошо разбирается в молекулярной структуре жизни? А ведь это его беззвучный зов слышала она, то кричали его воспаленные легкие, их беззвучный крик едва долетал из темной страны, что соседствует со смертью; но она услышала его зов, а ее мать тогда прошептала лишь: «Бедный мальчик!» Она, Брюна, ответила на его крик и последовала за ним – в темные края. А теперь он снова вернул ее к жизни.
– Ах, – сказала она, по-прежнему не поднимая глаз, – я ничего этого не понимаю. Я такая глупая.
– Почему тебя назвали Брюной, ты ведь блондинка?
Она изумленно вскинула на него глаза и рассмеялась:
– До десяти месяцев я была совершенно лысой!
Она будто увидела его заново – и к черту будущее, поскольку все мыслимые будущие – это грязные раковины, двухнедельные отпуска и ядерные бомбы, или коллективное братство, или арфы и гурии, бесконечные и тоскливые! Вся радость – в настоящем и его прошлом, и вся правда тоже, и вся верность в слове, в плоти, в настоящем мгновении. Ибо в будущем, как на него ни смотреть, лишь одно совершенно точно: смерть. А мгновения настоящего непредсказуемы. Просто невозможно сказать, что случится.
В комнату вошел Казимир с букетом красных и синих цветов.
– Мама просила узнать, хочешь ли ты на ужин гренки с яйцом и молоком, – сказал он.
– Овсянка, овсянка, тра-ля-ля-ля-ля-ля! – пропела Брюна, ставя принесенные Казимиром васильки и маки в стеклянную вазу.
Здесь три раза в день ели овсяную кашу, различные блюда из домашней птицы, репы, картошки; один из младших братьев, Антоний, выращивал салат-латук. Готовила мать, а уборкой занимались дочери; прислуги не было, как не было и пшеничной муки, говядины, молока, – во всяком случае, с этим простились еще до того, как родилась Брюна. Они жили в большом старом деревенском доме, точно на временном поселении, безо всяких удобств. Как цыгане, говаривала хозяйка дома; она была дочерью профессора, родилась в обеспеченной среде, вышла замуж за обеспеченного человека, но отказалась от царивших в этой среде порядков, от сытой и праздной жизни без жалоб, не уступив, однако, ни одного из тех отличительных признаков профессорской среды, которые имела привилегию узнать. Так что Казимир, при всей его мягкости, оставался собой. Так что Брюна все еще представлялась как следующая за Казимиром и спрашивала других об их семьях. Так что Стефан ощущал себя здесь как дома, как в крепости, как в родной семье. Все трое – Стефан, Казимир и Брюна – громко смеялись, когда вошел доктор Аугескар.
– Немедленно все вон отсюда, – спокойно сказал он, стоя в дверях с видом абсолютного монарха, этакий король-солнце, герой солярного мифа.
Казимир и Брюна, смеясь и, как дети, строя Стефану рожи у отца за спиной, вышли из комнаты.
– Хорошенького понемножку, – приговаривал доктор Аугескар, выслушивая и выстукивая больного.
Стефан тоже притих и лежал с виноватым видом, улыбаясь, точно ребенок.
Седьмой день, когда Стефану и Казимиру полагалось сесть в автобус, потом в поезд и вернуться в Красной, поскольку уже начались занятия в университете, выдался очень жарким. Он сменился теплым вечером, все окна в доме были распахнуты настежь, навстречу неумолчному хору лягушек у реки, звону сверчков в полях и юго-западному ветру, приносившему из-за пожелтевших осенних холмов лесные ароматы. Занавески на окнах шевелил вечерний ветерок, в открытые окна светили с небес шесть звезд, таких ярких в сухом прозрачном воздухе, что казалось, могут поджечь занавеси. Брюна сидела возле кровати Стефана на полу. Казимир, словно огромный сноп пшеницы, возлежал поперек постели у него в ногах, Бендика, муж которой уехал в Красной, возилась со своим пятимесячным первенцем, сидя в кресле у незажженного камина. Йоахим забрался на подоконник, рукава его рубашки были закатаны, на худой руке виднелись голубоватые буквы и цифры: ОА46992; он наигрывал на гитаре мелодию старинной английской песенки:
Поскольку Йоахиму нравились песни о достоинствах и невзгодах любви, он пел их на всех мыслимых языках, известных ему и неизвестных, то вскоре он принялся бренчать «Plaisir d’Amour»[58], потом вдруг запечалился, стал подтягивать струны, а между тем младенец у Бендики на коленях проснулся и громко потребовал внимания. Казимир взял малыша у сестры и стал подбрасывать вверх, а Бендика мягко протестовала: