Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 26)

…Их было трое, и они стояли в лодке, тонкие как былинки, угловатые, сероглазые, похожие на каких-то странных журавлей или цапель. Они говорили тоненькими и звонкими птичьими голосами. Он не понимал, что они говорят. Один встал возле него на колени, держа в руке какой-то темный пузырь и чем-то капая оттуда в рот Аррену. Это была вода. Аррен жадно пил, поперхнулся и начал пить снова, пока не выпил все содержимое сосуда. Тогда он огляделся и с трудом поднялся на ноги, пробормотав:

— Где… где он?

На «Зоркой» рядом с ним находились только эти трое чужих худощавых мужчин. Они глядели на него, не понимая, чего он хочет.

— Другой человек, — прохрипел он. Его ободранное горло и спекшиеся губы оказались неспособными издать членораздельные звуки. — Мой друг…

Один из них сообразил, о чем он может беспокоиться, хотя не понял слов. Он положил свою тонкую ладонь на исхудавшую руку Аррена и показал куда-то другой рукой.

— Там, — сказал он, успокаивая.

Аррен посмотрел в ту сторону. И увидел к северу от лодки что-то протянувшееся куда-то вдаль поперек всего моря. Не сразу он понял, что это плоты: их было много, покрывающих море, как осенние листья пруд. На каждом плоту вблизи центра находилось несколько не то шалашей, не то хижин и несколько мачт. Плоты плыли по морю, как листья, тихонько поднимаясь и опускаясь, когда огромные волны западного океана проходили под ними своим путем. Между плотами серебром вспыхивали протоки воды, а над ними нависали высокими башнями огромные лиловые с золотыми краями дождевые облака, закрывая западный горизонт.

— Там, — повторил человек, показывая на огромный плот возле «Зоркой».

— Живой?

Они все глядели на него, и наконец один понял.

— Живой. Он еще живой.

И тогда Аррен начал плакать, точнее, всхлипывать без слез, а один из людей взял его запястье узкой, сильной ладонью и повлек из «Зоркой» на плот, к которому, оказывается, лодка была крепко привязана. Плот был огромным и отлично держался на воде; когда четверо человек встали на него, он даже ни на волос не погрузился глубже в воду. Один человек вел Аррена по плоту, в то время как другой взял огромный багор, оканчивающийся кривым зубом китовой акулы, и начал подтягивать поближе соседний плот, пока разрыв между ними не превратился в полосу шириной в шаг. На этом плоту он подвел Аррена к навесу или шалашу из циновок; с одной стороны циновка была откинута. Он сказал Аррену какую-то фразу, но понятен был лишь жест, показывающий: «Ложись».

Он лег на спину и вытянулся, глядя вверх, на грубую зеленую кровлю, сквозь которую проникали крохотные пятна света. Ему казалось, что он находится в яблоневом саду, на холмах позади Берилы, в Семермине, где князья Энлада проводили лето; он живо представил себе, что лежит на густой траве и смотрит на солнечный свет сквозь ветви яблонь.

Спустя какое-то время он услышал тихие шлепки и толчки воды где-то в полых местах под бревнами плота и голоса людей. Теперь, успокоившись, он разобрал, что язык, на котором они говорили, был языком Архипелага, то есть хардический, но очень сильно отличающийся выговором и интонацией, — так что понять его поначалу было действительно нелегко. И тогда он догадался, куда попал: за пределы Архипелага, за пределы Просторов, туда, где нет никаких островов, в Открытое Море. Но это ничуть не взволновало Аррена, потому что ему было спокойно и удобно, как будто он действительно лежал на траве в своем саду.

Спустя какое-то время юноша решил встать, а когда поднялся, то, оглядев себя, увидел, что исхудал и обгорел на солнце и кожа его уже не золотистая, а бурая; ослабленные ноги хотя дрожали и подгибались, но еще держали его. Он отодвинул в сторону плетеную циновку и вышел. Вечерело. Пока он спал, очевидно, шел дождь. Бревна плота, громадные, гладко отесанные квадратные балки, были плотно пригнаны друг к другу, а щели между ними проконопачены и залиты смолой. От сырости бревна потемнели, а волосы худощавых полуголых людей почернели от дождя и плотно прилипли к головам. Половина неба в той стороне, где солнце клонилось к западу, была чиста, а похожие на груды серебра облака быстро уплывали куда-то на северо-восток.

Один из людей подошел к Аррену и настороженно остановился в нескольких футах от него. Был он маленький и слабенький, не выше мальчика двенадцати лет, с удлиненными большими темными глазами. В руках он держал копье с зазубренным наконечником из слоновой кости.

Аррен заговорил первым. Он сказал:

— Я обязан жизнью тебе и твоему народу.

Человек кивнул.

— Ты можешь отвести меня к моему спутнику?

Повернувшись в сторону, человек что-то выкрикнул высоким, пронзительным голосом, похожим на зов морской птицы. Потом он уселся на пятки, как бы собираясь чего-то ждать, и Аррену ничего не оставалось, как сделать то же самое.

На плотах стояли мачты, хотя на том плоту, где они находились, мачта не была поднята. Поднятые на других плотах небольшие паруса были сделаны из какого-то бурого материала — явно не из холста или льна, но из чего-то волокнистого; и на вид это была не тканая материя, а нечто сбитое, похожее на войлок. На плоту, находящемся на расстоянии примерно в четверть мили, спустили с салинга коричневый парус, орудуя веревками, и стали медленно прокладывать себе дорогу среди других плотов, расталкивая и раздвигая их баграми и шестами, пока не приблизились к тому плоту, на котором находился Аррен. Когда между плотами оставалось всего три фута воды, человек, сидевший возле Аррена, вскочил и небрежно перепрыгнул к соседям. Аррен последовал его примеру и неуклюже приземлился на четвереньки: в ногах не осталось никакой прыгучести и упругости. Он поднялся и увидел, что маленький человечек смотрит на него, но не с усмешкой, а с одобрением: самообладание Аррена, по-видимому, вызывало у него уважение.

Этот плот был больше всех остальных и стоял выше над водой, ибо был сделан из колод сорока футов в длину и пяти футов в ширину, почерневших и отполированных водой, ветрами и превратностями стихий. Странные деревянные статуэтки стояли вокруг нескольких навесов и огороженных мест, а по четырем углам плота высились шесты, увенчанные плюмажами из перьев каких-то морских птиц.

Провожатый провел Аррена к самому маленькому из всех навесов, и там он увидел Ястреба. Волшебник спал.

Аррен вошел под навес и сел рядом с магом. Проводник вернулся на другой плот, и никто не беспокоил Аррена. Спустя примерно час пришла женщина с другого плота и принесла пищу: что-то вроде холодной тушеной рыбы с кусками полупрозрачного зеленого вещества, солоноватого, но вполне съедобного. Кроме того, она дала ему маленькую чашку воды — затхлой, со смолистым привкусом бочки, в которой она хранилась. По тому, как она протянула чашку, он понял, какое сокровище она ему дала, как высоко здесь ценилась и чтилась вода. И он с почтением выпил воду и не стал просить еще, хотя чувствовал, что запросто выпил бы еще десять таких полных чашек.

Плечо Ястреба было искусно перевязано, и он спал глубоким здоровым сном. Проснувшись, он посмотрел на Аррена ясными глазами и улыбнулся радостной улыбкой, которая всегда казалась такой неожиданной на его суровом лице. И Аррен внезапно почувствовал, что вот-вот расплачется. Он положил ладонь на руку Ястреба и ничего не сказал.

Появился один из мужчин плотового племени и присел на корточки в тени соседнего навеса, намного больше того, где находились путешественники. Похоже, там было что-то вроде храма: над входом висел прямоугольник очень запутанного устройства и непонятного значения, а косяки дверного проема представляли собой деревянные статуи поющих серых китов. Мужчина, такой же маленький и тонкий, как остальные, сложением походил на мальчика, но черты его лица, твердые и обветренные, указывали на почтенный возраст. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки, зато он держался с достоинством.

— Ему надо спать, — сказал человек, и Аррен, оставив Ястреба, подошел к нему.

— Ты — вождь этого народа, — произнес Аррен, который, как только увидел его, сразу признал в нем князя.

— Да, — человек кивнул.

Аррен стоял возле него, прямой и неподвижный. Мужчина быстро глянул ему в глаза своими темными глазами.

— Ты тоже вождь, — сказал мужчина.

— Да, — ответил Аррен. Ему бы очень хотелось узнать, как плотовщик установил это, но он, сохраняя бесстрастие, добавил: — Но я служу моему господину, который лежит там.

Вождь племени плотовщиков сказал что-то, чего Аррен вообще не понял: то ли некоторые слова тут имели другое значение, то ли это были имена или названия, которых он не знал. Видя, что его не поняли, вождь заговорил снова и спросил:

— Зачем вы пришли в Балатран?

— Мы искали…

Тут Аррен запнулся: он не знал, что можно и чего нельзя говорить этому человеку и что вообще можно было сказать. Все происшедшее с ними, казалось, случилось давным-давно и как-то перепуталось в памяти. Наконец он ответил:

— Мы пришли к Обехолу. Когда мы подошли к острову, на нас напали. И ранили моего господина.

— А ты?

— Меня не ранили, — сказал Аррен, и тут холодное самообладание, к которому его приучило детство, проведенное среди придворных, сослужило ему хорошую службу. — Но с нами был еще один… у него случались приступы безумия. Он прыгнул с лодки и утонул. Там было очень страшно… — он запнулся, подыскивая слова, и замолчал.