Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 23)

Мальчик не ответил; во взгляде его, устремленном на яркие безымянные звезды, сквозила непреклонная ненависть.

По мере того, как они день за днем плыли все дальше и дальше на запад, тепло южной весны все больше согревало воду, а небо было ясным и синим. Но Аррену казалось, что в воздухе накапливается какая-то тяжесть, а свет пропитан унынием и лишен радостного блеска, как будто проходил через какое-то очень чистое стекло. Когда он плавал, вода в море казалась тепловатой, и он не ощущал после купания прежней свежести. Их пища, состоявшая главным образом из соленого мяса и рыбы, была совсем безвкусной. Нигде и ни в чем не чувствовалось ни свежести, ни яркости, разве по ночам, когда на небе пылали звезды, такие огромные и лучистые, каких прежде Аррену не доводилось видеть. Он мог часами лежать и смотреть на них, пока не засыпал. Засыпая, он попадал во власть снов, и всегда ему снилась та пустошь, или яма, или какая-то долина, окруженная со всех сторон крутыми утесами, или длинная дорога, уводящая куда-то вниз под тяжелым низким небом; и всегда там светил тусклый свет, и страх наполнял все существо, и безнадежными были усилия выбраться оттуда.

Он ни разу не рассказал об этих снах Ястребу. Теперь он вообще не говорил с ним ни о чем сколько-нибудь важном, лишь о разных мелких ежедневных происшествиях, каких немало случалось в их плавании. И Ястреб, из которого и раньше трудно было вытянуть слово, теперь обычно молчал.

Аррен сейчас понимал, какую глупость совершил, вверив и тело, и душу этому беспокойному, скрытному человеку, который в своих поступках руководствовался мгновенными порывами и не делал никаких усилий, чтобы направить свою жизнь в нормальное русло или хотя бы спасти ее. Теперь магом завладело настроение сродни обреченности: Аррен считал, что у него просто не хватает духу признать свое поражение — поражение волшебства как великой силы, дающей ему власть над людьми.

Ему стало совершенно ясно — как будто открылась какая-то тайна — что ничего особенного нет в искусстве магии, благодаря которому и Ястреб, и все колдуны и волшебники имели столько славы и власти. В сущности, вряд ли в магии есть что-нибудь, кроме умения пользоваться ветрами и погодой, знания целебных трав да умелого показа таких иллюзий, как игра света, туман да перемена обличья, которые вызывали благоговейный страх у невежд, но на самом деле были просто фокусами. В магии нет ничего такого, что давало бы человеку подлинную власть над людьми, а перед лицом смерти в ней вообще нет никакого толку. Маги жили не дольше, чем обыкновенные люди. Все их тайные слова не могут помочь им хотя бы на час оттянуть приход смерти.

Даже в самых простых вопросах магию не стоит принимать в расчет. Ястреб всегда очень скупо пускал в ход свое искусство; он использовал любую возможность, чтобы плыть с помощью обыкновенного ветра, для пропитания приходилось ловить рыбу, а воду они экономили, как все моряки в дальнем путешествии. Однажды они четыре дня подряд без конца меняли галс и маневрировали из-за резкого, порывистого ветра, который бил им прямо в лицо, и Аррен спросил Ястреба, не может ли он наговорить в парус хоть немного попутного ветра, а когда маг отрицательно покачал головой, спросил:

— Почему нельзя?

— Не могу же я требовать от больного человека, чтобы он соревновался в беге, — ответил Ястреб. — Или заставлять его взвалить тяжелый камень на и без того перегруженную спину.

Неясно было, имел ли он в виду самого себя, или весь мир, или что-то еще. Все его ответы вызывали у Аррена раздражение, потому что они казались непонятными. Вот в этом, думал Аррен, и заключается суть волшебства: намекать на некий таинственный скрытый смысл, когда на самом деле просто нечего сказать, и заставлять простаков верить, что сидеть и ничего не делать — это и есть венец мудрости.

Аррен как мог старался игнорировать Собри, но это оказалось невозможным, а затем как-то получилось, что у него сложилось нечто вроде союза с сумасшедшим. Собри был не таким безумцем — или не таким уж простым безумцем, как могло показаться при виде его всклокоченных волос и услышав его отрывистую речь. Честно говоря, самым ненормальным в его поведении был страх перед водой. Войдя в лодку, очевидно, он проявил отчаянную смелость, а его страх со временем ничуть не ослабевал: оказывается, он потому все время сидел, так низко пригнув голову, что не переносил воды и старался не видеть, как волны вздымаются со всех сторон и лижут хрупкий корпус лодки. Стоило Собри встать на ноги, как он чувствовал головокружение и цеплялся за мачту. Когда Аррен в первый раз после отплытия с Лорбанери решил немного поплавать и спрыгнул с кормы в воду, Собри закричал от ужаса; когда же Аррен забрался обратно в лодку, бедняга позеленел от потрясения.

— Я думал, ты решил утопиться, — сказал он, и Аррену оставалось лишь рассмеяться.

К вечеру, когда Ястреб сидел на корме, погруженный в раздумье, не обращая ни на что внимания и даже, по-видимому, не слыша ничего, Собри, опасливо цепляясь за гребную скамью, перебрался к Аррену. Он сказал, понизив голос:

— Ведь ты не хочешь умирать, не правда ли?

— Разумеется.

— А он — хочет, — и Собри легонько двинул даже не головой, а нижней челюстью в ту сторону, где сидел Ястреб.

— Что ты хочешь сказать?

Аррен спросил это властным тоном, который получился у него вполне естественно, как бы помимо его желания, и Собри тоже принял это как нечто вполне естественное, хотя был лет на десять, а то и на все пятнадцать старше Аррена. И он отвечал ему с готовностью и вежливостью, хотя и в обычной отрывистой манере:

— Он хочет попасть в одно тайное место. Но я не знаю, зачем. Ведь он не хочет… не верит… в обещание.

— Какое обещание?

Собри искоса глянул на юношу, и в его глазах промелькнула мужественная твердость. Но более сильная воля Аррена подчинила Собри. И тот ответил — очень тихо:

— Ты знаешь, какое. Обещание жизни. Вечной жизни.

По телу Аррена побежали мурашки, ему стало холодно. Он вспомнил свои сны, ту пустошь, яму, утесы, тусклый свет. И понял, что там была смерть. А страх, во власть которого он попадал там — это ужас смерти. Это от смерти он должен был бежать, и спасаясь от нее, он искал дорогу. А на пороге стоял некий человек, увенчанный тенью, и протягивал крохотный огонек, не больше жемчужины — мерцание бессмертной жизни. И Аррен в первый раз поглядел в глаза Собри — в светло-карие, очень чистые глаза — и в них он увидел наконец, что Собри понимает его и разделяет его чувства.

— Он, — сказал Собри, снова дрогнув уголком губ в сторону Ястреба, — он не хочет отказаться от своего имени. Но никто не сможет там пронести свое имя. Проход слишком узкий.

— Ты что же, видел его?

— В темноте… мысленно. Понимаешь — вдруг… вдруг я умру — и не смогу найти дорогу? То место? Большинство людей не смогли ее отыскать, они даже и не знали, что она есть, об этом известно только некоторым из нас… у кого есть сила. Но дорогу трудно найти, если ты не откажешься от силы, которой обладаешь здесь… ради того, чтобы попасть туда… Не будет больше слов. Не будет имен. Понимаешь, все это очень трудно — когда только в уме. А когда умрешь, ум тоже умрет. — Каждое слово он выталкивал с трудом, как будто оно застревало у него в горле. — А я хочу знать, что вернусь. Я хочу попасть сюда. На сторону живых. Я хочу жизни, спасения. И я ненавижу — ненавижу эту воду…

Красильщик собрал в комок все мускулы и сжался, как паук, который сорвался и падает, и уткнул голову с жесткими рыжими волосами в колени, чтобы не видеть моря.

И Аррен впредь уже не избегал бесед с Красильщиком, ибо знал, что разделяет с Собри не только видения, но и страх; и что, если дело дойдет до самого худшего, то Собри поддержит его в борьбе против Ястреба.

И они все плыли и плыли — еле ползли при штиле и разгонялись под налетавшими порывами ветра — плыли на запад, куда, якобы, вел их Собри. Но как мог вести их этот Собри, который ничего не знал про море, ни разу в жизни не видел карты, никогда не ступал ногой в лодку и боялся воды так, что от одного ее вида у него начинался болезненный припадок? Если их кто и вел, то сам маг, причем нарочно позволил им заблудиться. Аррен теперь видел это — и понимал причину. Верховный Маг понимал, что они — подобно всем другим — ищут вечную жизнь, которая им обещана, он знал, как их влечет к ней и что они вполне могут найти ее. И в своей гордыне — высокомерной гордыне того, кто был назван Верховным Магом — он опасался, что его спутники смогут, чего доброго, достичь бессмертия; и он им завидовал и боялся их, и не хотел, чтобы в мире с ним рядом были люди более великие, чем он. Поэтому он решил плыть и плыть по воле ветров, пока они не окажутся в Открытом Море вдали от всех земель и поплывут дальше, пока не собьются окончательно с пути и никогда больше не смогут вернуться назад, в мир. И там все они умрут от жажды, ибо он готов умереть сам, только бы не позволить другим жить вечно.

Все время возникали ситуации, когда Ястреб заговаривал с Арреном о каких-то малозначащих вещах, связанных с управлением лодкой, или приглашал его поплавать немного за бортом в теплом море, или ночью, когда загорались огромные звезды, желал ему доброй ночи, — и тогда все эти мысли казались мальчику совершеннейшим вздором. В такие мгновения, глядя на спутника и видя его твердое, суровое и терпеливое лицо, он думал: «Это мой господин и друг», — и ему казалось невероятным, что он мог усомниться в нем. Но некоторое время спустя сомнения возвращались, и они с Собри обменивались взглядами, предупреждая друг друга, что надо держать ухо востро с их общим врагом.