Урсула К. – Книги Земноморья (страница 310)
Неужели он сказал все это вслух? Он и сам не знал. В доме стояла тишина, и со всех сторон дом тоже был окружен тишиной – тишиной огромного горного склона и сумерек, плывущих над морем. Скоро зажгутся первые звезды. Тенар больше не было рядом. Но из-за перегородки доносились какие-то неясные звуки, свидетельствовавшие о том, что она возится там – наводит порядок, разжигает огонь в очаге.
А он все плыл и плыл по волнам…
Теперь он оказался во тьме какого-то лабиринта, сводчатые туннели которого очень напоминали тот лабиринт в Гробницах Атуана, куда он тогда случайно заполз и угодил в ловушку, полуослепший, умирающий от жажды. Он помнил, как выгнутые ребра скал спускались все ниже, все сильнее сжимались, не давая ему двигаться дальше, но он непременно должен был двигаться дальше, чтобы не чувствовать себя навсегда запертым в этой скальной породе, и полз на четвереньках и на животе по острым обломкам черных камней, из последних сил стараясь продолжать движение, продолжать дышать… и не мог дышать, не мог проснуться.
И вдруг ярким утром вновь очутился на борту «Зоркой», чувствуя себя несколько помятым, застывшим и замерзшим, как бывало всегда, когда он внезапно просыпался среди ночи один в лодке и некрепкий сон еще держал его тело в оковах, а ночные видения быстро улетали прочь. Прошлой ночью не было никакой необходимости призывать волшебный ветер, ибо с востока ровно и несильно дул ветер природный, так что Гед всего лишь шепнул лодочке: «Плыви, как плывешь, моя „Зоркая“» – и улегся, прислонившись головой к ахтерштевню и глядя вверх, то на звезды, то на парус, отчетливо видимый на фоне звездного неба, пока глаза его сами собой не закрылись. Теперь исчезли все яростные видения, выплывшие откуда-то из глубин памяти, и в небе горела на востоке лишь одна крупная звезда, но и она уже начинала таять, точно капля росы под лучами восходящего солнца. Подул холодный резкий ветер. Гед сел. И голова у него слегка закружилась, когда он, быстро оглянувшись, посмотрел на восточный край неба, а потом снова вперед, на запад, где тонула в море синяя тень земли. И вскоре гребни волн ярко вспыхнули в первых утренних лучах солнца.
Это не он пропел вслух слова старинной песни, это она сама себя ему пропела. Затем в ушах у него возник какой-то звон. Он повернулся, пытаясь найти источник этого звона, и у него снова сильно закружилась голова. Он встал, держась за мачту, поскольку лодка так и подпрыгивала на разыгравшихся волнах, и стал пристально вглядываться в морской простор; там, у самого западного горизонта, он увидел все увеличивающуюся точку и понял, что это летит дракон.
Исполненный ярости, источая запах горящего горна и расплавленного металла, летел огромный дракон, и по ветру за ним тянулось широкое перо дыма. Ослепительно сверкала в утреннем свете кольчуга его чешуи, широко и плавно работали могучие крылья. Повиснув в воздухе, дракон ринулся на лодку Геда, точно ястреб на мышь-полевку, такой же стремительный и неумолимый, и бедная лодочка так и запрыгала по воде под ветром, поднятым его крыльями. Едва не коснувшись Геда своим чешуйчатым боком, дракон снова взмыл ввысь, выкрикнув странным, одновременно шипящим и звучным голосом всего два слова Истинной Речи: «Бояться нечего».
И Гед, глядя прямо в вытянутый золотистый драконий глаз, засмеялся и крикнул в ответ, видя, что дракон уже собрался лететь дальше на восток: «Да нет, мне есть чего бояться, есть!» Ему и впрямь было чего бояться. Ведь те черные горы никуда не делись. Но в эти светлые мгновения Гед действительно никакого страха не испытывал, приветствуя то, что должно произойти, и с нетерпением ожидал с ним встречи. Он приказал веселому волшебному ветерку наполнить парус. И у бортов «Зоркой» буруном вздулась пена, когда лодка стрелой понеслась на запад, оставляя позади все острова Земноморья. На этот раз он проплывет еще дальше, пока не доберется туда, где дуют иные ветра. Если он обнаружит там какие-то другие берега, то пристанет к ним. Если же море и суша в конце концов сольются воедино, то, значит, дракон был прав и ему действительно нечего бояться.
Земноморье, пересмотренное и исправленное
В героических сказках нашего западного мира пол героя всегда определен: это мужчина.
Женщина может быть и доброй, и храброй, но за редким исключением – скажем, Спенсер, Ариосто, Беньян[13] – в роли главного героя никогда не выступает. Женщины в героических сказках – явление побочное. Им никогда не достанется роль Одинокого рейнджера, всегда только роль Тонто[14]. Женщины воспринимаются исключительно через отношения с главными героями-мужчинами и выступают либо в качестве матери героя, либо его жены, коварной соблазнительницы, возлюбленной, жертвы или просто служанки, которую, впрочем, можно иногда и спасти. Женщины сумели завоевать независимость и равенство в романе, но только не в героической сказке. От «Илиады» до «Песни о Роланде», от «Властелина Колец» и до нашего времени героическая сказка и ее современная форма, героическая фэнтези, оставались вотчиной мужчин: этакий огромный заповедник, где Беовульф пирует с Тедди Рузвельтом, Робин Гуд ходит на охоту с Маугли, а ковбой в одиночестве скачет навстречу закату. Вот уж действительно иной мир.
Поскольку героическая сказка повествует о мужчинах, она прежде всего озабочена упрочением или подтверждением мужественности своего протагониста. Это повествование либо о некоем квесте, то есть странствиях рыцаря в поисках приключений, либо о некоем конквесте, сражении, завершающемся победой героя, либо об испытании или состязании. В сюжет также включен некий конфликт и жертвоприношение. Архетипические составляющие героической сказки – это, разумеется, сам герой, зачастую совершающий ночное путешествие по морю, злая ведьма, раненый король, жадная мать, мудрый старец и так далее. (Все это, разумеется, юнгианские архетипы. Не пытаясь обесценить весьма полезную теорию Юнга, трактующую архетип как основную форму мышления, вполне можно заметить, что выделенные Юнгом архетипы – это в основном формы западноевропейского мышления, составляющие коллективного бессознательного в восприятии мужчины.)
Когда я начала писать героическую фэнтези, то хорошо знала, о чем писать. Мой отец[15] пересказывал нам сюжеты из произведений Гомера, когда я еще даже читать не умела; всю жизнь я очень любила героические сказки и с удовольствием их читала. Это была моя собственная традиция, мои собственные архетипы, и среди них я чувствовала себя как дома. Во всяком случае, мне так казалось до тех пор, пока – в чудесную пору юности – не поднял свою безобразную голову секс.
В конце шестидесятых пришел конец длительному периоду, в течение которого художники и писатели были обязаны как бы не замечать гендерных различий, игнорировать их, делать вид, будто и сами не знают, к какому полу принадлежат. Многие десятилетия господствовало мнение, что автор, воспринимающий себя как женщину или как мужчину, непременно сужает рамки своего мировосприятия, ограничивая собственную принадлежность к человечеству в целом; а уж если ты пишешь по-женски или по-мужски, то
Но дело в том, что в противовес этому идеалу мужчины, ответственные за критику и возглавлявшие университеты и колледжи, как, впрочем, и само общество, уже успели создать некие вполне мужские определения и самого искусства, и гендерных различий. Конечно же, определения эти обсуждению не подлежали. Собственно, даже сами литературные нормы обрели гендерный характер. Произведения писателей-мужчин обладали весьма широкими возможностями, в них границы между полами можно было и нарушить; тогда как произведения писателей-женщин при подобных попытках неизменно попадали в ловушку. Интересно, а почему это я пользуюсь прошедшим временем?
Таким образом, единственная возможность достигнуть того, чтобы твои произведения воспринимали как нечто стоящее над политикой и универсально-человечное, – это писать книги по-мужски. Пишущий по-мужски и согласно мужским стандартам о том, что является универсально человечным, – это всегда хороший писатель, обладающий должной свободой и всяческими привилегиями; ну а те, что пишут по-женски, – это практически маргиналы. Мужское суждение об искусстве было определяющим; женское восприятие и женские предпочтения считались не только вторичными, но и второсортными. Вирджиния Вулф предупреждала: произведения писателей-женщин никогда не будут оцениваться адекватно, если параметры оценок будут продолжать устанавливать и защищать мужчины. И в настоящее время все примерно так же, как и шестьдесят лет назад.