Уорд Фарнсворт – Метод Сократа: Искусство задавать вопросы о мире и о себе (страница 33)

Апология, 37e–38a

СОКРАТ. Если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека, – если это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше. На деле-то оно как раз так, о мужи, как я это утверждаю, но убедить в этом нелегко.

Менон, 86b–c

СОКРАТ. Вот за то, что мы, когда стремимся искать неведомое нам, становимся лучше и мужественнее, и деятельнее тех, кто полагает, будто неизвестное нельзя найти и незачем искать, – за это я готов воевать, насколько это в моих силах, и словом, и делом.

Апоретические истины. Более радикальный взгляд на апорию рассматривает ее как нечто, ввергающее в оцепенение, обусловленное обретением такой истины, которую просто нельзя выразить словами. Стоящая за этим идея предполагает наличие невыразимых истин, то есть таких, какие не поддаются словесному оформлению[168]. Это что-то вроде вербальных аналогов иррациональных чисел. Иногда, однако, их можно воспринимать и без слов. Не исключено, что справедливость, например, не удастся запечатлеть в четком определении. Но при этом представление о ней можно обрисовать границами множества определений, оказавшихся неудачными. Вместо того чтобы считать такой результат беспорядочным, стоило бы признать, что беспорядок – это как раз то, к чему мы стремились. Целью рассуждений выступает не вывод, основанный на предъявляемых аргументах, а хотя бы чуть более полное понимание предмета. В процессе мы четче осознаем, что истина не совпадает с нашей способностью говорить о ней или с нашей способностью ее схватить.

Подобный взгляд на апорию вполне выводим из метода, который применяется в ранних диалогах. Почему в них истину всегда ищут, но так и не находят? Возможно, из-за того, что найти ее вовсе нельзя; и в этом, собственно, состоит открытие. Определенные подтверждения такой позиции можно обнаружить в Седьмом письме Платона. Подлинность письма оспаривается[169], поэтому не следует приписывать ему слишком уж большую значимость, однако изучить нижеследующий отрывок все же стоит. Если письмо подлинное, то он напрямую раскрывает перед нами образ мысли Платона. Если же нет, то это интересный античный взгляд на то, как Платон мог рассматривать философское открытие.

Седьмое письмо, 341с–d

Вот что вообще я хочу сказать обо всех, кто уже написал или собирается писать и кто заявляет, что они знают, над чем я работаю, так как либо были моими слушателями, либо услыхали об этом от других, либо, наконец, дошли сами: по моему убеждению, они в этом деле совсем ничего не смыслят. У меня самого по этим вопросам нет никакой записи и никогда не будет. Это не может быть выражено в словах, как остальные науки; только если кто постоянно занимается этим делом и слил с ним всю свою жизнь, у него внезапно, как свет, засиявший от искры огня, возникает в душе это сознание и само себя там питает.

Милль, касаясь сложностей, возникающих в диалогах, излагает ту же мысль другими словами:

[Платон] перестал заботиться о преодолении неразрешимых сложностей, придя к мысли о том, что они будут возникать всегда. Если верить его Седьмому письму, то он определенно придерживался мнения, что никакое словесное определение чего бы то ни было не является абсолютно точным, а познание того, что та или иная вещь собой представляет, хотя и достижимо лишь после долгой и разнообразной диалектической дискуссии, не является ее прямым результатом, но приходит словно мгновенная вспышка (да и то лишь к тем, кому больше повезло по природе)[170].

Другие читатели Седьмого письма более сдержанно высказывались о том, верил ли Платон в истины, не поддающиеся словесному выражению[171]. Читатель может самостоятельно поразмышлять о том, могут ли диалоги – или любые диалектические процессы, смоделированные по их образцу, – эффективно выполнять вышеописанные задачи. Как представляется, однозначного или универсального ответа на этот вопрос дать нельзя. Скорее всего, как и предполагает Милль, результаты будут зависеть от способностей и предрасположенностей человека, который их добивается.

Ложная апория. Принято считать, что апория возникает тогда, когда мы сталкиваемся с философской проблемой, которую не в состоянии решить[172]. Однако стоит обратить внимание на то, насколько такой взгляд субъективен. Оказывающиеся в подобном положении подчас попадают в него в силу отсутствия должных способностей, а не из-за сложности вопроса (впрочем, всякой апории всегда в той или иной степени сопутствуют обе эти причины). Большинство преподавателей и студентов без труда вспомнят случаи, когда обучающийся оказывался в состоянии, подобном апории, из-за дурных наставлений педагога. Эти риски отражены и в диалогах. Порой мы видим, как Сократ побеждает своих собеседников или, по крайней мере, сбивает их с толку, нарочитыми ошибками[173]. А в других ситуациях, согласно сетованиям его партнеров, он смущает их словесными играми или фальшивыми аргументами.

Горгий, 489b–c

КАЛЛИКЛ. Никогда этому человеку не развязаться с пустословием! Скажи мне, Сократ, неужели не стыдно тебе в твои годы гоняться за словами и, если кто запутается в речи, полагать это счастливою находкой?

В такие моменты Платон, возможно, предупреждает читателя о ловушках, но также бросает вызов и самому себе, пытаясь их избегать. Он старается оставаться честным.

Поскольку сократический подход к апории не предполагает капитуляции перед ней, риски незаслуженного чувства апории не слишком серьезны. Если апория заставляет людей еще усерднее искать истину, то, наверное, и не важно, какие аргументы, качественные или не очень, спровоцировали ее появление. Если же апория позволяет нам составить более объективное и скромное представление о собственной мудрости, то ее воздействие снова будет позитивным – опять-таки независимо от ее происхождения. И все же незаслуженная апория с сократической точки зрения по-прежнему кажется такой же предосудительной, как и любое другое ложное состояние. (Ведь никто из нас не захотел бы испытать ее воздействие на себе, не так ли) Не исключено, что всякое утверждение об апории стоит подвергать такой же проверке, как и любое другое.

Самоиндуцированная апория. В этой книге метод Сократа рассматривается с точки зрения пользы для вашего образа мысли. И то, как Сократ рассуждает об апории, в полной мере соответствует такому подходу. Апория – отнюдь не ловушка, в которую он заманивает других, сам оставаясь поодаль. Он попадает в нее и сам, а затем делит свое ощущение с окружающими.

Менон, 80c

СОКРАТ. Ведь не то, что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь – нет: я и сам путаюсь, и других запутываю.

Хармид, 169c

СОКРАТ. Мне показалось, что Критий, услышав это и видя меня недоумевающим, под воздействием моего недоумения сам оказался в плену подобных же сомнений, как те, кто, видя перед собой зевающего человека, сами начинают зевать.

Если Сократ заражает других своей реакцией на апорию, то откуда у него взялась эта реакция изначально? Ее истоки – в испытании себя.

Растраченная впустую апория. Речи о добрых плодах апорий обычно ведет сам Сократ, а не его собеседники. Они, как правило, не благодарят его за помощь. Правда, иногда апория приводит к дружескому согласию относительно целесообразности дальнейшего обучения[174]. Однако чаще собеседники отходят в сторону, сменяясь другими, или же вообще убегают[175]. Какой вывод следует из этого сделать? Скорее всего, апория есть хрупкая вещь, которую легко упустить[176]. Она с легкостью ускользает и забывается. Энергия, создающая апорию, потребуется еще и для того, чтобы поддержать ее на плаву и извлечь из нее пользу. И если вы видите, что Сократ отзывается об апории положительно, а его собеседник чурается ее, не пользуясь предоставляемыми ею благами, то просто напомните себе: подлинную выгоду апория приносит вовсе не оппонентам Сократа. Настоящий выгодоприобретатель здесь – читатель платоновских диалогов[177].

13

Сократические блага

Но зачем это все? Вот какой вопрос мы рассмотрим в новой главе. Большинство людей, интересующихся философией, если не считать профессиональных ученых, обращаются к этому предмету потому, что сталкиваются с проблемами в своей жизни или мыслях. Они ищут идеи, способные им помочь. Ни Сократ, ни Платон (если их вообще можно отделить друг от друга) поначалу не кажутся многообещающими кандидатами в помощники в подобных делах. Действительно, многие философы вообще не претендуют на то, чтобы предлагать что-то обычному человеку, – но Сократ не из их числа. Его интересует то, как жить хорошо, а также забота о душе. Более того, он считает эти проблемы универсальными. Однако сократический метод не отвечает запросам большинства людей. Он не обещает поднять настроение. Он не сулит богатства и популярности, а скорее даже наоборот. И, похоже, за прошедшие столетия он даже не сформировал коллективного единодушия в этических вопросах. Хотя человеческому разуму требуется внутренний Сократ, у него уже есть вполне сложившийся анти-Сократ, который усердно убеждает в том, что философия – пустая трата времени и лучше заняться каким-то более полезным делом. Так чего ради нам вообще думать о Сократе и его методах? Есть ли на то подлинно сократическая причина?