Уолтер Уильямс – Квиллифер (страница 51)

– Тогда я расскажу тебе все, что успею, – пообещал я.

Протрубили трубы, начался следующий акт, на сцену вышел лорд Белликос и произнес очередные мои строки. Все дружно хохотали, а я испытал немалое удовлетворение. Я бросил взгляд на королеву и увидел, что она улыбалась, впрочем, я не знал, одобряла она клоунов или была недовольна появлением виконтессы Брутон.

Одна сцена следовала за другой, звучали почти одинаковые монологи, изредка возникали забавные эпизоды. Я незаметно посматривал на королеву, чтобы понять, получает ли она удовольствие от пьесы. В какой-то момент, во время декламаций Белликоса, я увидел, как мать королевы наклонилась и что-то прошептала ей на ухо, и тут увидел на лице Берлауды широкую улыбку. Быть может, Леонора уловила, против кого была направлена моя сатира.

Я взглянул на Амалию – она, прищурившись, смотрела на сцену и хмурилась. Тут только я понял, что совсем забыл о ней. Мой вклад в пьесу являлся всего лишь упражнением в остроумии, я посмеялся над тем, кто заслужил насмешки, но не подумал, какое впечатление мои шутки произведут на жену жертвы. У меня и в мыслях не было унижать собственную любовницу, но теперь я сообразил, что именно так и вышло.

Пьеса закончилась под общие аплодисменты, и клоуны станцевали жигу. Их обычный вульгарный юмор и жига чаще всего заметно сокращаются в присутствии королевских особ, и веселье быстро закончилось. Королева и ее свита ушли на поздний ужин, а я остался только для того, чтобы поздравить Блэквелла с успехом.

– Да, все прошло неплохо. – Он вздохнул. – Во всяком случае, ее величеству понравились речи предка.

– У нее было очень много предков, – заметил я. – Ты можешь написать речи для каждого из них.

– Возможно, я так и поступлю, – сказал Блэквелл. – Но сначала я напишу рассказанную тобой историю.

Я почувствовал холодную руку у себя на шее.

– Какую именно? – спросил я.

– Про горожанина и водяную нимфу.

Очевидно, у меня не было никакой возможности его отговорить, поэтому я вымученно улыбнулся.

– Комедию или трагедию?

– Комедию, – к моему облегчению, ответил он.

Я посмотрел на него.

– Тогда пусть она будет достойной богини, – сказал я.

– Ну, она должна получиться достойной королевы, ведь пьесу предстоит сыграть во время охоты в Кингсмере.

Я подумал о мраке, навеянном этой охотой на весь королевский двор, и попытался представить унылую, безрадостную перспективу для Брутона, его жены и королевы, которым предстояло жить в охотничьем домике в течение недели – интересно, не будет ли там пожара и все ли сохранят головы.

– Ты поставил перед собой трудную задачу, – сказал я, – сочинить комедию в таких условиях.

Блэквелл приподнял бровь.

– Мастер Увеселений потребовал от меня новой комедии, – ответил он. – И театр масок на тему королевской добродетели.

Я мог лишь представлять, какой веселой будет эта часть. Но тут мне в голову пришло, что, быть может, настроение у всех будет слишком мрачным, пьесу признают неудачной и больше никогда не станут исполнять, и у меня сразу улучшилось настроение.

Мы с Кевином забрали наши ковры и подушки и пошли по Канцлер-роуд к моей квартире, где я разжег камин, налил москатто в подаренные мне кубки и долго рассказывал Кевину о своих приключениях. Раскрасневшись от вина и дружеских чувств, уже ближе к рассвету я поведал ему историю Орланды, от чего у Кевина широко раскрылись глаза.

– Я бы не поверил в подобную историю, – заявил он, – если бы мне рассказал ее кто-то другой. Однако совсем недавно ты хотел рассказать мне историю про тритонов. Твоя нимфа ее часть, разве не так?

Я посмотрел на него:

– Нет, все было ровно так, как я рассказал, и готов поклясться на чем угодно, что это правда. Ты единственный человек, который ее знает, и должен сохранить в тайне.

Кевин удивленно на меня посмотрел:

– А кому я могу ее рассказать? Кто еще в такое поверит? Я не уверен, что до конца сам тебе верю.

– Даже для меня все, что тогда произошло, теперь кажется больше похожим на сон, – признался я. – Но, когда я смотрю на свой сейф в Гильдии Мясников и вижу лежащее в нем золото, я понимаю, что это правда.

Мы проговорили до рассвета, потом я прошел с ним до моста, ведущего на Моссторп. Когда мы расставались, я отдал ему кошелек с серебром на сумму в тридцать пять золотых, из них десять следовало потратить на склеп для моей погибшей семьи, остальное предназначалось для выкупа горожан Этельбайта, потом Кевин нанял лодку, чтобы она отвезла его по реке в Иннисмор и на «Метеор». У меня все еще немного кружилась голова после москатто, я вернулся в свою квартиру, позавтракал кашей, приготовленной моей хозяйкой, и проспал до полудня. Почти сразу появился посланец от Амалии, предупредивший о ее скором приходе.

– Весь двор узнал Стейна в этом персонаже, – позднее сказала Амалия, когда мы отдыхали рядом под одеялом. – Стейна и двух его друзей. И теперь все смеются и хихикают, прикрыв рот ладошкой, и делают замечания, не предназначенные для моих ушей, но которые я все равно слышу. Даже королева бросает на меня многозначительные взгляды.

Я подумал, что должен был признать свою вину, будь я благородным человеком, и попросить прощения. Вместо этого я ее поцеловал и сказал, что пьеса не имеет к ней никакого отношения и сатира направлена только против ее мужа.

– Тогда пусть они сыграют ее перед моим мужем! – заявила Амалия. – Нет, они хотели унизить меня.

– И ты унижена? – спросил я.

– Нет, я разгневана.

– Ну, в таком случае, если ты не чувствуешь себя униженной, они не достигли своей цели. Ты не так глупа, как они думают. Ты лишь разгневалась. Они думали, что могут тебя судить, но у них на то нет ни права, ни остроты ума.

Амалия поджала губы:

– Так и есть.

– Тогда не спеши. Их унижение еще впереди, и ты сможешь отомстить. А сейчас покажи всем, что пьеса не имеет к тебе никакого отношения. – Я подумал о ее ленивой, неспешной походке и безупречной апатии. Невозможно представить, чтобы человек, который ведет себя подобным образом, переживал из-за насмешек. – Смейся вместе с ними, если сможешь, – продолжал я. – Но не из-за того, что их выпады достигли цели, а потому, что они совершили промах. Тебе это будет совсем не трудно. Или можешь посмеяться так, словно тебе известно то, о чем не знают они.

Она искоса на меня посмотрела.

– И что же это может быть? – спросила Амалия.

– Те, кто верит в существование Грума Пудинга, не имеют права чувствовать превосходство над другими людьми.

Амалия рассмеялась.

– Ну, – сказала она, – это действительно в мою пользу. Я никогда не верила в существование Грума Пудинга.

Я бросил на нее выразительный взгляд:

– Если ты пожелаешь, я могу продемонстрировать тебе, что такой человек существует.

– Ладно, – сказала она, глядя на меня из-под ресниц. – Я готова позволить тебе его показать, если ты сначала наполнишь мой кубок.

Я выполнил ее пожелание, после чего достал свой подарок – пояс из золотых звеньев на талию и два одинаковых кулона. Каждый был из золота, в центре находилась барочная жемчужина, окруженная выпрыгивающими из воды дельфинами. Из центра одного из них исходили лучи из жемчуга, а из середины второго – черные кабошоны.

– Ты можешь выбрать любой из двух, – сказал я Амалии, – я буду носить другой. Они могут стать тайным символом нашего романа.

Амалия обожала жемчуг, поэтому я не удивился, когда она выбрала кулон с жемчужинами.

– Я возьму другой, – сказал я, – и буду оставаться в тени рядом с твоим сиянием.

«Как тень, – подумал я, – я буду следовать за тобой, пока свет вокруг тебя не станет слишком ярким и я не смогу больше прятаться, тогда я потускнею и исчезну».

«Метеор» уплыл, увозя наши с Кевином объединенные капиталы. Я продолжал бывать при дворе, но он казался мне ужасно скучным, все стояли и болтали, ожидая, когда королева что-нибудь скажет или сделает, чтобы начать ее восхвалять, поэтому я перестал там показываться и появлялся лишь в тех случаях, когда Мастер Увеселений изобретал что-нибудь новенькое. Я посетил лорда Уттербака и вернул ему десять золотых за мой выкуп, а также нанес визит их светлостям Раундсилвер, которые по-прежнему оставались ко мне добры. Я твердо решил использовать подаренное мне седло и стал брать уроки верховой езды, чтобы раз и навсегда разрешить конфликт между мной и лошадьми. Возможно, мне удалось немного продвинуться вперед, и я стал чувствовать себя в седле увереннее.

Амалия приходила, как только у нее возникала возможность, и приносила дворцовые сплетни, недоступные мне.

Однажды я зашел к лорду Раундсилверу и принес подарок за проявленную ко мне доброту – сделанную в форме морской раковины солонку из золота с эмалью и изображением обнаженной фигурки какого-то восточного морского божества, а также углублениями для соли и перца – первый предмет в ювелирной лавке, имевший, как мне показалось, возможность понравиться герцогу, и я его купил, хотя меня немного поразила цена.

Герцогу очень понравился мой подарок, и я подумал, что он знает имя мастера, сделавшего солонку, или хотя бы школу из далекого Табарзама.

Он даже позвал герцогиню, чтобы она полюбовалась подарком, и пригласил меня пообедать с ними в Большом зале. Там также присутствовал Блэквелл, а еще певец из Лоретто по имени Кастинатто.