Уолтер Мосли – Черная Бетти (страница 8)

– Ах, не пойми меня превратно, сынок. Здесь все так его называют. Ему это нравится. Меня, например, прозвали Тупоголовым. Согласись, наверное, приятнее носить кличку Черномазый, чем Тупоголовый.

Всему виной жара. Я попросту тупел от нее.

Если двинуться на него, он успеет меня застрелить. Но я действовал импульсивно. Бросился на него, опрокинув стойку, вырвал у него из рук обрез двухствольного дробовика. Он упал навзничь, ударившись спиной о доску с висящими на ней дрелями, отвертками и молотками. Тупоголовый попытался встать, но я прижал его грудь башмаком и давил до тех пор, пока он не перестал сопротивляться.

– Какого черта?!

– Лежи смирно, братан. – Я будто разговаривал с кем-то из моих соплеменников. – И говори, где я могу найти мистера Марлона Иди.

– Ты в замазке, парень, – пригрозил Тупоголовый.

Несмотря на то что сейчас хозяином положения был я, в душу мою закрался страх.

Я направил дуло обреза в его сторону и выстрелил, продырявив пол рядом с его головой. Лицо Тупоголового сделалось мертвенно-бледным. Он вскрикнул и попытался одним махом вскочить на ноги, зажимая уши руками. Я повернул ружье дулом назад и саданул его тяжелым прикладом по челюсти. К счастью, он оказался сообразительным, снова бросился на пол и затих. Если бы он опять попытался подняться, я бы огрел его еще раз.

– Лежать!

Тупоголовый съежился. Изо рта у него сочилась кровь и слюна, из носа выступила слизь, из глаз градом покатились слезы. Это не доставило удовольствия. Беда ущемленных в правах людей заключается в том, что у них не хватает духу дать отпор, на который они способны. Я так круто обошелся с этим белым человеком потому, что испугался его. Если бы он еще раз назвал меня парнишкой или черномазым, я, пожалуй, начал бы ему поддакивать. Кстати, этот человек одержал надо мной верх, хотя и не догадывался об этом. Я перешел на южный диалект.

– Скажи, где можно найти Марлона Иди, и я оставлю тебя в покое.

Но он продолжал дрожать и кивать головой, не в силах вымолвить ни слова.

Я достал из морозильника бутылку с джином и протянул ему.

– Выпей.

Хотя он опрокинул ее надо ртом, большая часть содержимого расплескалась по лицу.

– Глотни еще раз.

Второй раз получилось лучше. Он, наверное, решил про себя, что пьет последний раз в жизни, немного приободрился и подтер сопли.

– Скажи, где я могу найти Марлона Иди.

– У дороги, которая ведет к нему, нет названия, – прохныкал он. – Третья налево, примерно в шести милях, в обратном направлении от дороги, по которой ты ехал сюда.

– Дай мне патроны для этой штуковины, – приказал я и заметил, что в его глазах застыл страх. – Возьму их с собой.

Он провел меня в небольшую комнату за поваленной стойкой – чулан с полкой, служившей кухней. На полке тостер, плита на две конфорки и тонкий ломтик белого хлеба, съежившийся и засохший от жары. За тостером стояла почти полная коробка патронов. Он протянул ее мне.

– Почему ты нацелил на меня оружие, глупец? – Я трясся от злости на человека, который чуть не вынудил меня убить, и так взбеленился, что почел за лучшее убрать палец с курка. – Ты наставляешь ружье на каждого, кто заходит в твой магазин?

– Я решил, что ты хочешь меня ограбить.

– Ограбить тебя? Что тут грабить?

В отчаянии я махнул стволом над его головой. Тупоголовый мгновенно присел. Я вывел его наружу, подталкивая сзади, чтобы он не смог запомнить номер моей машины. Заставил его встать на колени, когда отвинчивал задний номерной знак. За его магазином был припаркован старый «студебеккер»-универсал, выкрашенный в желтый, как такси, цвет. Ключ находился в замке зажигания. Я вынул его, снял головку распределителя и рулевую баранку и заставил Тупоголового положить все это в мой багажник. Вернувшись в дом, прихватил еще и телефонный аппарат.

– Ты не можешь оставить меня здесь без машины и телефона, – причитал он.

– Я поеду туда, где, по твоим словам, находится дом Марлона, и, если это действительно так, оставлю все это барахло у третьего поворота. А теперь садись и не двигайся с места, пока я не отъеду.

Мы оба были счастливы от того, что мне не пришлось его убивать.

Глава 6

Как только магазин исчез из вида в зеркале заднего обзора, я подумал: «А что, если кто-то из его друзей или клиентов повстречается с ним, когда он направится к этому повороту? Что, если он припрятал пистолет в этом месте и устроит мне засаду?».

Я отгонял от себя эти опасения. Конечно, определенный риск существует, но тут уж ничего не поделаешь. У меня обрез и пятнадцать патронов, и, если придется, я готов вступить в смертельную схватку.

Бедняки готовы к смерти в любую минуту. Нам постоянно кажется, что кто-то хочет нас прикончить. Вот почему я нисколько не сомневался, что белый человек при виде входящего к нему негра немедленно хватается за пистолет. Так уж заведено в Америке.

Дорога за третьим поворотом простиралась на много миль. С обеих сторон ее обступали заросли кактусов, которые, казалось, так и норовили ужалить прохожего своими колючками. Кое-где на обочинах попадались кучи камней, достигавшие порой двадцати пяти футов в высоту. Их появление в пустыне не поддавалось объяснению. Вряд ли их нагромоздили люди. Просто нагромождение камней, которые, благодаря отбрасываемой ими тени, способны облегчить странствие по этой дороге.

Впрочем, меня сюда тоже никто не гнал.

Лачуга, представлявшая собой каркас, обтянутый сеткой для курятников, стояла на толстой цементной плите. Чтобы в нее войти, стоило лишь подняться на одну ступеньку. На двери красовалась бронзовая ручка от кухонного шкафа. Сначала я попробовал стучать, но дверная обивка поглощала звук. До окна же было не дотянуться, так что, в конце концов, я грохнул кулаком по стене и крикнул:

– Марлон! Марлон Иди!

Никто не отозвался. И вообще, вокруг царила мертвая тишина. В жаркое послеобеденное время в пустыне вся жизнь замирает, так что можно услышать, как в ушах стучит кровь. Струйки пота стекали по груди и ногам. Сердце щемило, кружилась голова. Кроме того, возможно, где-то у меня за спиной находится полоумный белый человек, идущий по моему следу.

Я вошел в лачугу Марлона, кляня себя за глупость. Это было небольшое, но опрятное и уютное жилище. Ничего экстравагантного. Некрашеный дощатый пол вымыт добела и без единой пылинки, что в пустыне, где песок проникает в самые узкие щели, выглядит совсем уж невероятно.

Вместо стульев – деревянные ящики, кровать – матрас, лежащий прямо на полу. На картонной коробке возле кровати – будильник. Тринадцать минут одиннадцатого. Утра или вечера – неизвестно.

И фотография Бетти в позолоченной овальной рамке. Судя по всему, недавний снимок, на котором она запечатлена в нарядном платье в цветочек, в студийном кресле у фотографа. Я вынул ее из рамки, спрятал в карман и продолжил осмотр.

Водопровода в доме не было. Раковиной служил большой медный таз. Вода в нем простояла никак не менее двух дней, поскольку в ней успела утонуть добрая дюжина сверчков и других насекомых.

На противоположной от кровати стороне комнаты находился единственный предмет, достойный называться мебелью. Комод из кедра, фанерованный мореным дубом, а на нем – настоящее зеркало высотой в четыре фута. Рядом с комодом привинчена вешалка с одеждой Марлона. Может быть, он и переживал тяжелые времена, но одевался по-прежнему вполне прилично. Я обнаружил не менее дюжины костюмов разных цветов и оттенков. Габардиновые, шерстяные, блестящие синтетические и шелковые. И только два хлопчатобумажных костюма, предназначенные для жаркого климата. На крючках, вбитых прямо в толь, висели семь шляп.

В ящиках комода я обнаружил шелковые шейные платки, шелковые майки и даже шелковые трусы. В небольшой шкатулке для ювелирных изделий – рубиновые запонки, золотое кольцо с пятью бриллиантовыми камешками, серебряный зажим для денежных купюр с пачкой двухдолларовых бумажек (у каждой банкноты оторван уголок, чтобы отвратить неудачу) и набор массивных пряжек для ремня, без которых не обходится ни один настоящий техасец.

В других ящиках я обнаружил свитера и носки, пачку журналов с поблекшими черно-белыми фотографиями с полностью раздетыми черными манекенщицами. На самом дне ящика я нашел кипу писем от Бетти. Мне сделалось нехорошо от жары в этом доме. Возможно, Марлон уехал именно из-за этого. Здесь кому угодно чересчур жарко.

Возле картонной коробки валялись потертые рабочие брюки. Такие обычно носят дома. Сначала я подумал, что Марлон бросил их, когда переодевался перед уходом. Однако в заднем кармане брюк оказался его бумажник. Немного наличных. Всего восемь долларов и три пятидесятицентовика в отделении для мелочи. Правда, там еще лежал чек на пять тысяч долларов на его имя. Такую вещь не бросишь где попало.

Выйдя, я решил осмотреть лачугу с другой стороны.

И обнаружил будку из белой жести, а когда открыл дверь, откуда выскочила стая мышей, я ощутил отвратительный запах застоявшихся человеческих испражнений. Сиденье туалета заменяла алюминиевая воронка, расплющенная по бокам, чтобы можно было садиться.

Я не испытал желания воспользоваться этим туалетом. Не только из-за отвратительной вони из отверстия, но и из-за загаженного стульчака. Впрочем, и пол был заляпан черными пятнами, высохшими под лучами яркого солнца, поскольку крыши в туалете не было. В углу за стульчаком виднелся жирный шлепок темной массы, в котором проглядывало что-то белое.