Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 69)

Быть может, Хаксли поддержал бы такую евгенику свободного рынка. В 1962 году он написал малоизвестный утопический роман “Остров”, в котором женщины добровольно соглашались на оплодотворение спермой мужчин, обладавших высоким коэффициентом интеллекта и художественными талантами. “Большинство пар понимают, что лучше попытаться завести ребенка, обладающего более высокими качествами, чем рабски воспроизводить все выверты и дефекты, которыми, возможно, наделена семья отца”, – поясняет главный герой[447][448].

Как бы там ни было, в наши дни решения о редактировании генома, скорее всего, будут приниматься с учетом потребительских предпочтений и под влиянием убедительных маркетинговых стратегий. Что же в этом плохого? Почему нам не следует вверять решения о редактировании генома отдельным людям, например родителям, хотя они вправе принимать другие решения в репродуктивной сфере? Зачем нам вообще созывать конференции по этике, стремиться к достижению широкого общественного консенсуса и заламывать руки в отчаянии? Разве не лучше позволить принимать решения нам с вами, всем людям, которые хотят лучшего для своих детей и внуков?[449]

Давайте для начала дадим себе волю, забудем о своей склонности держаться за существующий порядок вещей и зададим главный вопрос: чем плохи усовершенствования генома? Если у нас есть возможность безопасно вносить в геном изменения, почему бы нам не предотвращать возникновение аномалий, болезней и нарушений? Почему бы нам не улучшать свои способности и не совершенствовать геном? “Я не понимаю, почему желание избавиться от нарушения или дать ребенку голубые глаза и дополнительные пятнадцать баллов IQ считается угрозой общественному здоровью и нравственности”, – говорит гарвардский генетик Джордж Черч, который дружен с Даудной[450].

Раз уж на то пошло, разве у нас нет морального долга заботиться о благополучии своих детей и будущих поколений? Почти все виды обладают одним эволюционным инстинктом, заключенным в самой сути эволюции, – они всеми силами стараются обеспечить своему потомству безбедную жизнь.

Из философов громче всех об этом говорит Джулиан Савулеску, оксфордский профессор практической этики. Он ввел понятие “репродуктивного благодеяния”, чтобы аргументировать этичность выбора лучших генов для своих будущих детей. Он утверждает, что неэтичным, вероятно, будет этого не сделать. “Парам следует выбирать эмбрионы или плоды, имеющие максимум шансов на счастливую жизнь”, – заявляет он. Его не пугает и то, что в таком случае состоятельные люди смогут покупать для своих детей лучшие гены и таким образом создавать новый класс (или даже подвид) усовершенствованных элит. “Мы должны позволять отбор генов, не связанных с болезнями, даже если это поддерживает или усиливает социальное неравенство”, – пишет он, отдельно отмечая “гены интеллекта”[451].

Чтобы проанализировать эту точку зрения, проведем еще один мысленный эксперимент. Представьте мир, где генная инженерия регулируется главным образом индивидуальной свободой выбора, в то время как государство не устанавливает почти никаких норм, а докучливые биоэтики не говорят нам, что дозволено, а что нет. Вы приходите в клинику вспомогательной репродукции, где вам, как в супермаркете генов, дают список характеристик, которые вы можете приобрести для своих детей. Избавитесь ли вы от серьезных генетических заболеваний, таких как болезнь Гентингтона и серповидноклеточная анемия? Конечно, да. Лично я также предпочел бы, чтобы у моих детей не было генов, вызывающих слепоту. Что насчет роста ниже среднего, веса выше среднего и низкого коэффициента интеллекта? Вероятно, мы все выберем и эти варианты. Возможно, я также решу за дополнительную плату добавить своему ребенку роста, мышечной массы или ума. Допустим – чисто гипотетически, – что существовали бы гены, которые повышали бы вероятность того, что ребенок будет гетеросексуалом, а не гомосексуалом. Вы свободны от предрассудков, поэтому такую опцию вы выбирать не станете, по крайней мере изначально. Но затем, при условии что никто вас не осудит, может ли случиться так, что вы найдете обоснование и для этого? Например, не желая, чтобы ваш ребенок подвергался дискриминации, или мечтая о внуках. А раз уж дело пошло, то почему бы вам не выбрать для него светлые волосы и голубые глаза?

Ого!!! Вы только что сбились с пути. Дорожка и правда оказалась очень скользкой! Не имея никаких ориентиров, мы можем покатиться по ней с головокружительной скоростью, увлекая за собой многообразие общества и человеческий геном.

Хотя описанное напоминает сцену из “Гаттаки”, в 2019 году стартап из Нью-Джерси Genomic Prediction запустил такой сервис по конструированию детей с применением преимплантационной диагностики в реальном мире. Клиники экстракорпорального оплодотворения могут отправлять компании генетические образцы будущих детей. Секвенирование ДНК из клеток эмбрионов, которые были произведены всего несколько дней назад, дает статистическую оценку вероятности развития у них длинного списка заболеваний. Будущие родители могут выбрать, какой эмбрион вживлять, в зависимости от того, какими характеристиками они хотят наделить своего ребенка. Эмбрионы можно проверять на наличие моногенных заболеваний, таких как кистозный фиброз и серповидноклеточная анемия. На основе анализов можно также прогнозировать вероятность развития полигенных заболеваний, например диабета и гипертонии, и оценить риск инфаркта миокарда, а также, согласно рекламным материалам компании, риск “умственной отсталости” и будущий рост. Основатели утверждают, что через десять лет у них должна появиться возможность прогнозировать коэффициент интеллекта, чтобы родители могли выбирать очень умных детей[452].

Теперь понятно, какая возникнет проблема, если мы просто отдадим такие решения на откуп отдельным индивидам. Либеральная или либертарианская генетика индивидуального выбора может в итоге привести нас – точно так же как и контролируемая государством евгеника – к формированию общества, где будет меньше многообразия и отклонений от нормы. Родителей это, возможно, обрадует, но в итоге в нашем обществе станет гораздо меньше творчества, вдохновения и неоднозначности. Многообразие идет на пользу не только обществу, но и всему нашему виду. Как и любой другой вид, в процессе эволюции мы становимся сильнее благодаря некоторой беспорядочности своего генофонда.

Проблема в том, что ценность многообразия, как показывают наши мысленные эксперименты, может вступить в конфликт с ценностью свободы выбора. Как общество, мы можем считать, что крайне полезно иметь в своих рядах людей высоких и низких, гетеросексуальных и гомосексуальных, спокойных и мятущихся, слепых и зрячих. Но есть ли у нас моральное право требовать, чтобы очередная семья отказалась от желанного генного вмешательства лишь ради преумножения многообразия в обществе? Хотели бы мы, чтобы государство требовало этого от нас?

Свободу личного выбора стоит некоторым образом ограничить хотя бы потому, что редактирование генома может усилить неравенство и даже сделать его неотъемлемой характеристикой нашего вида. Разумеется, мы уже миримся с некоторым неравенством, обусловленным средой, в которой рождается человек, и воспитанием, полученным от родителей. Мы восхищаемся родителями, которые читают своим детям, отправляют их в хорошие школы и учат их играть в футбол. Мы принимаем (порой закатив глаза) даже тех родителей, которые нанимают детям репетиторов для подготовки к экзаменам и посылают детей в компьютерные лагеря. Многие из них имеют преимущества наследуемых привилегий. Но тот факт, что неравенство уже существует, нельзя считать аргументом в пользу того, чтобы усугублять его или закреплять навсегда.

Если мы позволим родителям покупать своим детям лучшие гены, в неравенстве произойдет поистине квантовый скачок. Иными словами, это будет не просто большой скачок, а скачок на новую, оторванную от современной реальности орбиту. После многовековой борьбы с аристократическими и кастовыми системами, основанными на праве рождения, большинство обществ приняло моральный принцип, который также лежит в основе демократии: мы верим в равенство возможностей. Социальные связи, возникающие, когда мы придерживаемся кредо “созданы равными”, окажутся разорванными, если мы превратим финансовое неравенство в генетическое.

Это не значит, что редактирование генома по природе своей порочно. Однако это серьезный аргумент против того, чтобы делать его товаром свободного рынка, где богачи смогут покупать лучшие гены и внедрять их в свои семьи[453].

Ограничить личный выбор будет сложно. Различные скандалы с поступлением в университеты показывают, как далеко некоторые родители готовы зайти и сколько готовы заплатить, чтобы предоставить своим детям преимущество. Добавьте к этому естественное стремление ученых раньше всех осваивать процедуры и совершать открытия. Если государство введет слишком много ограничений, ученые отправятся в другие места, а состоятельные родители станут искать клиники на каком-нибудь ушлом Карибском острове или за границей.

Несмотря на эти возражения, можно взять курс на достижение общественного консенсуса по вопросу о редактировании генома, вместо того чтобы предоставлять людям свободу выбора в этой сфере. Некоторые практики, от магазинных краж до секс-торговли, не поддаются нашему полному контролю, но сводятся к минимуму благодаря комбинации правовых санкций и общественного осуждения. Так, Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов (FDA) регулирует вывод на рынок новых медикаментов. Хотя некоторые люди используют препараты не по назначению или специально путешествуют ради лечения нетрадиционными методами, ограничительные меры FDA весьма эффективны. Нам нужно понять, какими должны быть нормы для редактирования генома. После этого мы можем попытаться разработать правила и социальные санкции, которые заставят людей их соблюдать[454].