Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 60)

Атмосфера за ужином накалялась. Через час на смену слезным объяснениям Цзянькуя пришел гнев. Он резко встал и бросил на стол несколько купюр. Ему грозят смертью, сказал он, и поэтому он отправляется в другую гостиницу, названия которой сообщать не будет, чтобы его не смогла найти пресса. Даудна поспешила за ним. “На мой взгляд, очень важно, чтобы в среду вы рассказали о своей работе, – сказала она. – Вы придете?” Он задержался и согласился выступить, но потребовал, чтобы к нему приставили охрану. Он боялся. Ловелл-Бэдж обещал договориться с Гонконгским университетом, чтобы на саммите присутствовала полиция.

Одна из причин, по которым Цзянькуй держался с вызовом, состояла в том, что, по его мнению, в Китае, а может, и во всем мире его должны были провозгласить героем. Первые китайские новостные сообщения действительно воспели его подвиг. В правительственной газете People’s Daily тем утром вышла статья под заголовком “Первые в мире генетически модифицированные дети, на генном уровне защищенные от СПИДа, родились в Китае”, в которой работу Цзянькуя назвали “эпохальным достижением Китая в сфере технологий редактирования генома”. Однако вскоре произошла перемена в отношении к Цзянькую, поскольку даже китайские ученые выступили с критикой его действий. Тем же вечером статья пропала с сайта People’s Daily[391].

После того как Цзянькуй покинул ресторан, организаторы принялись обсуждать план действий. Пэй проверил смартфон и сообщил, что группа китайских ученых выступила с заявлением, осудив Цзянькуя. Пэй перевел его текст для остальных присутствующих. “Прямые эксперименты над человеком – форменное сумасшествие, – заявили ученые. – Это серьезный удар по мировой репутации и развитию китайской науки, особенно в сфере биомедицинских исследований”. Даудна спросила Пэя, исходит ли заявление от Китайской академии наук. Нет, ответил Пэй, но его подписали более ста ведущих китайских ученых, а значит, заявление носит официальный характер[392].

Даудна и другие присутствовавшие на ужине поняли, что им, как организаторам саммита, тоже нужно выступить с заявлением. Но они не хотели высказываться слишком резко, опасаясь, что Цзянькуй откажется от презентации. Честно говоря, признается Даудна, они действовали не только в интересах науки. Саммит был у всех на устах, все взгляды были направлены на Гонконг, и было бы обидно, если бы Цзянькуй вернулся в Шэньчжэнь и они упустили бы шанс поучаствовать в этом историческом событии. “Мы сделали очень краткое и довольно мягкое заявление, за которое подверглись критике, – говорит Даудна, – но нам хотелось обеспечить, чтобы он все же выступил на саммите”.

Пока Даудна и ее коллеги ужинали, Цзянькуй продолжал реализацию своей продуманной рекламной кампании: видеоролики были загружены на YouTube, статья в Associated Press вызвала массу интереса, а написанный им возвышенный очерк об этике наконец оказался размещен на сайте The CRISPR Journal (хотя позже редакторы его удалили). “Нас всех поразило, что он был довольно молод и любопытным образом сочетал в себе надменность и удивительную наивность”, – говорит Даудна[393].

Ровно в полдень в среду, 28 ноября 2018 года, наконец настало время выступления Хэ Цзянькуя[394]. Модератор секции Робин Ловелл-Бэдж поднялся на сцену. Ему сложно было скрыть свое волнение. Он нервно трепал свои песочные волосы, а очки в роговой оправе придавали ему сходство с Вуди Алленом, только он при этом еще больше был похож на студента-чудика. Еще он выглядел осунувшимся. Позже он сказал Даудне, что накануне так и не смог заснуть. Посматривая в заметки, он призвал собравшихся вести себя прилично, поскольку опасался, что участники саммита ринутся на сцену. “Прошу вас не прерывать его выступление, – сказал он, а затем взмахнул рукой и добавил: – Я сохраняю за собой право отменить презентацию, если аудитория будет слишком шуметь и мешать лектору”. Но в тишине раздавались лишь щелчки фотоаппаратов десятков фотографов, стоявших в задних рядах.

Ловелл-Бэдж пояснил, что Цзянькуй согласился выступить на саммите еще до того, как появились новости о его CRISPR-детях. “Мы были не в курсе истории, которая развивается на протяжении последних нескольких дней, – сказал он. – Он прислал мне презентацию, подготовленную для этого выступления, и там не содержалось никакой информации о работе, о которой он расскажет теперь”. Затем он нервно обвел взглядом аудиторию и объявил: “Если он меня слышит, я хочу пригласить на сцену Хэ Цзянькуя, который представит свою работу”[395].

Сначала никто не откликнулся. Собравшиеся затаили дыхание. “Уверен, люди сомневались, придет ли он вообще”, – позже вспоминал Ловелл-Бэдж. Затем прямо из-за спины Ловелла-Бэджа, стоявшего в правой части сцены, появился молодой азиат в темном костюме. Раздались робкие аплодисменты, по аудитории пошли шепотки. Мужчина повозился с ноутбуком, чтобы вывести на экран нужный слайд, затем настроил микрофон. Собравшиеся нервно засмеялись, поняв, что перед ними специалист по свету и звуку. “Послушайте, я не знаю, где он”, – сказал Ловелл-Бэдж, размахивая блокнотом.

На жуткие тридцать пять секунд, которые в таких случаях кажутся очень долгими, в аудитории воцарилась напряженная тишина. Ничего не происходило. Наконец несколько нерешительно на дальний конец сцены поднялся худощавый мужчина в полосатой рубашке. В руке у него был пухлый коричневый портфель. В формальной обстановке гонконгского саммита (Ловелл-Бэдж был в костюме) он казался одетым неподобающе – ни галстука, ни пиджака. “Он скорее напоминал спешащего на паром служащего, страдающего от влажной гонконгской жары, чем ученого, оказавшегося в самом центре мощной международной бури”, – позже написал научный журналист Кевин Дэвис[396]. Ловелл-Бэдж с облегчением уступил ему сцену и, когда Цзянькуй встал за кафедру, шепнул ему на ухо: “Не затягивайте, пожалуйста, нам нужно время на вопросы”.

Стоило Цзянькую начать выступление, как защелкали фотоаппараты и замелькали вспышки, отчего он, кажется, пришел в замешательство. Дэвид Балтимор поднялся со своего места в первом ряду, повернулся к прессе и отчитал репортеров. “Камеры щелкали так громко, что мы не слышали, что происходит на сцене, – говорит он. – Поэтому я взял ситуацию в свои руки и попросил их прекратить”[397].

Цзянькуй смущенно оглядел аудиторию. Он был гладко выбрит и от этого казался еще моложе своих тридцати четырех лет. “Я должен извиниться, что результаты моей работы неожиданно просочились в прессу, что не оставило мне шансов получить независимую оценку, прежде чем представлять их на этой конференции”, – начал он, а затем, не замечая противоречия в своих словах, решил “поблагодарить агентство Associated Press, которое мы привлекли к сотрудничеству за несколько месяцев до рождения детей, поручив ему достоверно описать результаты исследования”. Медленно читая свою речь без всякого выражения, он рассказал о стигме, связанной с ВИЧ, о дискриминации и смертях, вызываемых вирусом, и объяснил, как мутация гена CCR5 может предотвратить заражение детей, родившихся у ВИЧ-положительных родителей.

Двадцать минут он показывал слайды и описывал свою работу, а затем настало время задавать вопросы. В помощь себе Ловелл-Бэдж пригласил Мэтью Портеуса, стэнфордского специалиста по биологии стволовых клеток, который был знаком с Цзянькуем. Вместо того чтобы сразу спросить у Цзянькуя главное и выяснить, почему он нарушил международные нормы и внес изменения в зародышевую линию человеческого эмбриона, Ловелл-Бэдж начал издалека, с вопросов об эволюционной истории и возможных функциях гена CCR5. Далее Портеус перешел к деталям и поинтересовался, сколько пар, яйцеклеток, эмбрионов и исследователей участвовало в клиническом испытании, проведенном Цзянькуем. “Я была разочарована, что в обсуждении на сцене приоритет не получили главные темы”, – позже сказала Даудна.

Наконец аудитории позволили высказывать замечания и задавать вопросы. Балтимор поднялся первым и сразу перешел к делу. Перечислив международные критерии, которые должен был соблюдать любой, кто намеревался приступить к редактированию зародышевой линии человека, он заявил: “Этого сделано не было”. Он сказал, что Цзянькуй действовал “безответственно”, скрытно, а также не имея никакой “медицинской необходимости”. Следующим слово взял Дэвид Лю, уважаемый биохимик из Гарварда, который спросил у Цзянькуя, почему тот решил, что редактирование эмбрионов в его случае было оправданно. “Можно было очистить сперму и произвести незараженные эмбрионы, – сказал Лю. – Каковы неудовлетворенные медицинские потребности этих пациентов?” Цзянькуй тихо ответил, что не просто пытался помочь близнецам, а хотел найти способ защищать “миллионы ВИЧ-детей”, которых, возможно, нужно будет оберегать и после рождения, чтобы они не заразились вирусом от родителей. “Я лично бывал в деревне, где тридцать процентов жителей больны СПИДом, и им приходилось отдавать детей на воспитание дядьям и теткам, потому что они боялись их заразить”.

“Существует консенсус о недопущении редактирования генома в клетках зародышевой линии, – отметил профессор Пекинского университета. – Почему вы решили пересечь эту черту? И почему проводили эти [процедуры] тайно?” Когда Ловелл-Бэдж перефразировал вопрос, он спросил лишь о секретном характере исследования, и Цзянькуй возразил, что консультировался с массой ученых из США. В результате он так ничего прямо и не сказал о своем судьбоносном решении. Последний вопрос задал журналист: “Если бы речь шла о вашем ребенке, вы пошли бы на это?” Цзянькуй ответил: “Если бы мой ребенок был в такой ситуации, я бы это попробовал”. Затем он взял портфель, спустился со сцены и уехал обратно в Шэньчжэнь[398].