Унаи Гойкоэчеа – День зимнего солнцестояния (страница 18)

– Мы хотели узнать, была ли ваша дочь знакома с этими людьми. – Гардеасабаль показал ей фотографии. – Это Глория Редондо и Виктор Эрмосо.

Эмма достала из сумочки узкие очки в черной пластиковой оправе, надела и принялась внимательно разглядывать снимки. После долгого осмотра она убрала их обратно в сумочку и закурила новую сигарету.

– Их имена мне ни о чем не говорят, а фото тем более. – Она выдохнула дым, на этот раз прямо в лицо Гардеасабалю. – Кто они?

– Ваша дочь ходила гулять по выходным? – продолжил Педро, проигнорировав вопрос. – Может, она бывала в Португалете или Аморебьете?

– Моя дочь была примерной ученицей, – сказала Эмма, глядя в небо. – Настоящая прелесть, прилежная, заботливая. Она никогда не гуляла по вечерам. Первый и единственный раз это случилось в декабре тысяча девятьсот девяносто пятого года. Подруги уговорили пойти отпраздновать окончание экзаменов. Больше я ее не видела.

В парке воцарилась тишина. Слышался только шелест голых ветвей, вздрагивающих под порывами холодного северо-западного ветра.

– Я знаю, кто ее убил, – выпалила женщина. – Я говорила вам тогда, и повторяю сейчас: Анарц Итурриондо.

Арреги неловко заерзал на скамейке. Когда он изучал дело о пропаже Ханире, он читал заявление, которое Эмма подала против Анарца. Обвинения женщины не подтвердились: у юноши было алиби. Однако сеньора Хауреги продолжала настаивать, утверждая, что ранее ее дочь подвергалась травле в школе и нападениям на улице. Ни одно из этих обвинений также не было доказано.

– Анарц не мог этого сделать, его даже в Стране Басков тогда не было. Он отдыхал во Франции с друзьями, – заметил Арреги.

– И вы ему поверили? – презрительно фыркнула Эмма. – Наивные! Я знаю, что это был он. Годами я терпела его присутствие в городе. Меня тошнит от одной мысли, что мне приходилось дышать тем же воздухом, ходить по тем же улицам, что и он.

– Сеньора Хауреги… – попытался перебить ее Гардеасабаль.

Женщина подняла руку, прерывая его на полуслове. Ей нужно было выговориться, и она твердо решила это сделать.

– Мне вся семья твердила, что надо поговорить с Хосе Мигелем, местным священником, что он мне поможет; что Бог поможет нам с мужем пережить это испытание, научит нас жить с этой болью. Но я не верю в Бога. Если я в него не верила до того, как потеряла дочь, то как могла начать после?

Арреги с трудом сдерживал слезы. Гардеасабаль, борясь с неловкостью, старался изобразить на лице как можно больше сочувствия. Сейчас точно не время для равнодушия.

Эмма сделала еще две затяжки и продолжила:

– Я не верю в Бога и не верю в Божественное Провидение, но я верю в карму. Спустя два года после смерти моей дочери Анарц погиб в автокатострофе – возвращался с одной из своих ночных оргий. С тех пор я кладу букет цветов на том месте, где произошла авария. Но не для того, чтобы помянуть его, а чтобы поблагодарить высшую силу, которая отомстила за гибель моей Ханире.

Женщина встала, и агенты последовали ее примеру.

– Простите, что заставили вас снова пережить эту боль, сеньора Хауреги, – сказал Гардеасабаль.

– «Снова пережить»? – переспросила она с сарказмом. – Эта боль никогда не утихала. Моему мужу повезло больше – смерть забрала его через два года после исчезновения нашей дочери. Просто жизнь потеряла для него всякий смысл. – По ее лицу потекли слезы. – Он говорил, что так снова увидит свою малышку, своего ангела. Он ушел с улыбкой. А я сжигаю дни так же, как сигареты, в ожидании момента, когда смогу воссоединиться с ними.

Женщина вытерла лицо платком, расправила платье и ушла, не попрощавшись. Гардеасабаль и Арреги стояли на месте, пока Эмма не исчезла из вида.

Возвращались к машине они опустив головы.

– Послушай, – обратился к напарнику Педро, – как бы ты ни старался, к этому невозможно привыкнуть. Никакая броня не защитит – истинная боль все равно просочится в душу.

6

Движение на кольцевой развязке площади Эускади в полдень было хаотичным и плотным. Серое небо изредка прорезали легкие мазки голубого. Всего лишь мираж. В этом бесконечном потоке машин Андер двигался рывками, подчиняясь мерцанию светофоров, меняющих цвета с зеленого на красный и обратно. Сначала идея поискать парковку на соседних улицах показалась ему удачной. Но не тут-то было: задача оказалась просто невыполнимой – не нашлось бы места даже для велосипеда. Устав наматывать круги, он решил больше не терять времени и поехал прямиком на подземный паркинг площади.

Спустя некоторое время, возвращаясь от дома Виктора Эрмосо, Андер мысленно перебирал в голове ту скудную информацию, которую удалось собрать о второй жертве. Сначала он отправился в психиатрическое отделение больницы Басурто, где работал мужчина, но визит оказался практически бесполезным. Коллеги погибшего были потрясены новостью и не могли найти объяснения случившемуся. Они не знали никого, кто мог бы желать ему зла, ни одного явного врага. Однако некоторые признали, что за годы работы в больнице у Виктора случались небольшие конфликты с пациентами, несогласными с его диагнозами. Но эти инциденты никогда не выходили за рамки допустимого. Эрмосо был уважаемым специалистом, прошел длинный карьерный путь и пользовался большим авторитетом в Коллегии психиатров Бискайи, которая регулярно привлекала его в качестве судебного эксперта для проведения психиатрических экспертиз.

Инспектор показал им фотографию Экторa Веласкеса, но никто его не узнал. Мысль о том, что Эктор может оказаться тем самым Н9, начала приобретать четкие очертания. Сейчас он был первым по-настоящему серьезным подозреваемым, которого дало следствию это запутанное дело, – несмотря на упрямство Гардеасабаля, настаивавшего на причастности Эухенио Ларрасабаля.

Разговор с вдовой Виктора также не принес новых зацепок. Женщина была убита горем; ее взгляд, полный непонимания и ярости, произвел на инспектора сильное впечатление. Она была в полном шоке, у нее просто не укладывалось в голове, что кто-то мог убить ее мужа. Ошеломление и беспомощность, которые она испытывала, – вот и все, что Андер смог вынести из этой беседы.

Он направился обратно к машине, позволяя городскому шуму поглотить себя. В этом хаотичном, но ритмичном водовороте голосов, машин, огней, дождя и фонового гула Андер еще острее почувствовал боль пытавшейся осознать утрату супруга вдовы. Словно полуночный поезд, через его сознание пронеслись воспоминания о потерях, оставивших в его жизни неизгладимый след.

Он постоянно видел во сне мать. Причем сон этот всегда был один и тот же. Она была одета в платье с синими цветами, а спину ей согревала черная шерстяная шаль. Женщина шла в сторону леса, но, прежде чем скрыться среди деревьев, неизменно оборачивалась и смотрела в окно его комнаты. Их взгляды на несколько секунд пересекались. Затем она вытирала слезы и растворялась в густой зелени.

Андеру было тринадцать, когда это произошло.

В то время его семья жила в частном доме в Ачондо. Полиция пришла к выводу, что мать ушла из дома добровольно. Она не оставила прощальной записки, но этому не придали особого значения.

О ней больше не слышали.

Но почему?

Этот вопрос терзал его каждый день. Отец, сестра и он сам были вынуждены строить жизнь с нуля. Несмотря на то что прошло уже больше тридцати лет, мать являлась ему каждую ночь. Во сне он хорошо видел каждую черту ее лица. Он цеплялся за этот последний взгляд, полный разрывающей сердце любви, как за самое ценное сокровище. Этот момент навсегда запечатлелся в сознании юного Андера. В тот день часть его души умерла.

Больше всего его терзали апатия и смирение, с которыми отец встретил исчезновение матери. Он принял уход жены без борьбы. Не бросился ее искать. Эта обида застряла в сердце мальчика и не давала покоя. В те редкие моменты, когда он решался упрекнуть отца прямо, тот лишь опускал голову и плакал.

Годы спустя, когда казалось, что жизнь понемногу возвращается в привычное русло, судьба нанесла новый удар – исчезновение сестры, Энары. Невосполнимые утраты продолжали мучить мужчину: и те, которых он не мог предотвратить, и те, в которых был виноват сам. Например, развод.

Андер и Амелия познакомились в начале нового тысячелетия. Они встретились на семинаре по криминологии: он – как полицейский, она – как психолог. Через два года поженились. Креспо называл эту внезапную любовь «эффектом двухтысячных», потому что красота Амелии вывела из строя его волю – так, как, по прогнозам, должно было вывести из строя компьютеры по всему миру в 2000 году. Андер был безумно влюблен в нее и тогда, и сейчас, но изменить уже ничего нельзя – ему не вернуть тех чувств, что были между ними. Он сам их похоронил.

Проблемы начались, когда его повысили до инспектора. Андер проводил на работе целые марафоны по разбору пылившихся у него на столе дел, тогда как семье доставались лишь крохи его времени. Так получилось, что «висяки» раскрывались с той же скоростью, с какой их брак рассыпался на части. В конце концов они решили, что будет лучше, если Амелия и Амайя переедут в Сан-Себастьян.

Звук автомобильного клаксона вернул бесцельно бродившего по улицам мужчину в реальность. Перед ним был студент, который, смущенно подняв руку, извинялся перед водителем за то, что перешел улицу на красный. Парень споткнулся и уронил несколько книг на тротуар. Инспектор улыбнулся: неуклюжесть этого юноши напомнила ему о дочери, которая тоже всегда что-то роняла, когда нервничала.