Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 57)

Сердце лупило как бешеное. Я – ноль внимания.

Итак, я здесь, в кабинете своего деда, ласкаю сокровище, и пальцы мои дрожат. После стольких сгущений серого тумана я вошел наконец в гостиницу «Три розы». Это, конечно, не фотоснимок Лилы, но все же это – обратный билет в Милан. Билет в настоящее время. Эту книгу открывает портрет Шекспира. Найду и портрет Лилы. Бард отведет меня к Смуглой Даме.

С этим in-folio я проживаю любовную связь позавлекательней, нежели все замковые тайны Солары. Три месяца скакало давление. Волнение, мысли путаются и скачут, и горячею кровью заливает лицо.

Я до смерти поражен.

Часть третья

OI NOΣTOI

Глава 15

Ты наконец возвратился, мой друг туман!

Лечу в туннеле, стены фосфоресцируют. Мчусь к какой-то далекой точке, она гостеприимно-серого цвета. Что, репетиция смерти? Если я правильно помню, те, кто не до конца умирал и потом возвращался к нормальной жизни, рассказывают совершенно противоположное. Что проходили по темным головокружительным путям и потом их вбрасывало в ликование небесного света. В гостиницу «Три розы». Из этого получается: или я не умер, или умиравшие наврали.

Я почти на выходе из туннеля, снаружи дымно. Мягко укладываюсь в пар, нежусь в течении зыбкого подвижного слоя. Вот каков он, туман, если о нем не читать, не слушать, если в нем, истинном и подлинном, пребывать. Вот я и вернулся.

Около меня из-за этой туманной обмазки вещи мира разрыхлены, замылены. Будь хоть очертания домов, я бы увидел, как туман предательски отъедает углы и косяки, слизывает черепицу с крыши. Но очертаний не разглядеть. Все уже сожрано. Даже не скажешь, что по стенам ошметки тумана Висят как обоев куски. Не могу я понять, шагаю ли я или парю в пространстве: под ногами тоже только туман. Утаптываю его как снег. Пробирает меня туман, лезет в душу и лезет в легкие, я пытаюсь его выдуть изо рта, кувыркаюсь, как в пене дельфины, так когда-то я мечтал залезть с ушами в сладкий крем… Окружает меня туман, покрывает, окутывает, мною дышит, обласкивает, щекочет шею, пахнет силой, пахнет снегом, выпивкой и куревом. Так я ходил под портиками Солары, практически не видя неба. Низкие арки над головой. Такое пространство в винных погребах. Как обмирающий на гребнях волн пловец, Мой дух возносится к мирам необозримым… Покинь земной туман нечистый, ядовитый, Эфиром горних стран очищен и согрет.

Какие-то фигуры приближаются. Похожи на многоруких гигантов. Излучают мягкое тепло, от тепла туман тает, и там – ореолы слабого размытого света. Я отшатываюсь, чтобы эти тела на меня не налетели, они тем не менее налетают, оказывается – они проницаемы, ну понятное дело – привидения. Точно в поезде едешь, и из тьмы приближаются огни, движутся прямо на тебя, пролетают совсем рядышком, растворяются в новых потемках.

Пританцовывает и скачет передо мной шут в зелено-синем костюме, прижимает какие-то бесформенные подушки к груди, они похожи на человеческие легкие, из распяленного в ухмылке рта рвется огонь. Налетает, ошпаривает меня ярым языком из своего огнемета и улепетывает, оставив еле различимый горячий след, которым на несколько секунд был рассечен этот дымный морок, fumifugium.

Катится мне навстречу шар, на котором восседает крупная птица. Это орел, рядом с орлом – свинцовая голова, вместо волос вздыбленные цветные карандаши… Я эту голову знал, я с ней дружил, особенно в дни детских болезней, в горячке, в королевском бульоне, под гнойное бурление желтых родников. И ныне тоже, как в те времена, я в темной спальне: открывается старый скрипучий шкаф, выбегает стайка дядей Гаэтано. У дядей Гаэтано треугольные головы, узкие подбородки и кудрявые волосы, они на висках торчат вроде рожек. У Гаэтано больной и серый кожный покров, чахоточный вид, тусклые глаза и в ряду черных кариесных зубов – золотой клык. Дядя Гаэтано неотличим от карандашного человека. Дяди Гаэтано выбегают сначала попарно, после этого поколонно и отплясывают посреди моей комнаты марионеточный котильон, деревянно дергая локтями, в слаженном геометрическом порядке, взмахивая, как жезлами, большими линейками длиною не менее двух метров. Когда начиналась зима, всякий раз приходил грипп, и выскакивали из шкафа дяди Гаэтано, равно как и при ветрянке, и при кори, это было наваждение в послеобеденные часы, когда температура особенно подскакивает: я больше всего страшился именно этих наваждений. Правда, потом существа все-таки убирались восвояси – обратно в шкаф, куда же еще, – и я после выздоровления робко приоткрывал дверцы и осматривал шкафное нутро пядь за пядью и не находил щель, в которой эти гриппозные монстры отсиживались от болезни до болезни.

В нормальное, здоровое время, пускай и редко, но все же мне попадался дядя Гаэтано на главной улице города, в полдень, по воскресеньям после мессы, улыбался своим золотым зубом, поглаживал меня по щеке, хлопал, напутствовал, мы расставались. Он был добряк, и я так и не смог уяснить, какого черта он приходил изводить меня, когда меня лихорадило, и я не смел спросить у своих взрослых, что в этом дяде было такого двусмысленного, скользкого, подспудно зловещего? Что такого зловещего было в его жизни и во всем его существе, в дяде Гаэтано?

О чем я спорил с Паолой, когда она выдернула меня с проезжей части, где быстро ехали машины? Я ей сказал, если верно помню, что машинам свойственно наезжать на кур и в последний момент машины тормозят и не заводятся наново.

Тогда в большом облаке черного дыма двое мужчин в подпоясанных плащах и больших солнечных очках заводят мотор особой ручкой. Тогда я Паоле не сказал, не знал, а сейчас я знаю: эти двое наезжали на меня следом за дядями Гаэтано в бреду ангин.

Они лихо вынырнули из тумана. Еле успеваю отскочить. Автомобиль человекоподобно ужасен. Выпрыгивают мужчины в масках и норовят ухватить меня почему-то за уши. Уши у меня стали длинными, очень длинными, ослиными, астрономической протяженности, дряблыми и волосатыми, это уши до луны. Смотри ты у меня, не будешь слушаться, вырастет нос, как у Пиноккио, вырастут уши, как у Мео! Почему этой книги в Соларе я не нашел? Ведь я внутри сказки «Ослиные уши Мео».

Память возвратилась ко мне. Даже слишком – с большим перебором – воспоминания крутятся-вертятся, как нетопыри.

Температура снизилась от последней таблетки хинина. Папа сидит у кровати и читает мне главу «Четырех мушкетеров». Их четыре, а не три. Это радиоспектакль-пародия. Вся страна, когда его передавали, приникала к репродукторам. Дело в том, что к этой передаче приурочивался розыгрыш премий. Премии выдавались тем, кто собирал цветные картинки с изображением героев передачи, а картинки продавались вместе с коробками шоколада «Перуджина», и, если покупать много шоколада, можно было собрать целый альбом картинок и выиграть хорошие призы.

Однако только тому, кто мог предъявить самую редкую картинку – Свирепого Саладина, – полагался невообразимый приз, автомобиль «фиат балилла». Население Италии пожирало горы шоколада, все дарили «Перуджину» знакомым, любовникам, соседям и начальству, лишь бы только завладеть вожделенным Саладином.

В истории, что мы сейчас расскажем, Вы встретите немало шляп с плюмажем, Дуэлей, поединков, ссор и драк, Красавиц томных, обнаженных шпаг… Эти передачи легли в основу книжного издания, снабженного кучей занимательных иллюстраций. Папа читал мне текст, а я, в полузабытьи, засыпал и продолжал видеть героев – кардинала Ришелье, окруженного стайкой котов, и прекрасную Суламифь в остроносых тапочках.

Почему в Соларе (когда? вчера? тыщу лет назад?) все вещи были связаны только с дедом и ничто не напомнило мне о папе? Потому что дед занимался книгами и периодикой. Вот я и читал дедовы книги и периодику. Это были бумаги, бумаги, бумаги… а папа целыми днями пропадал на службе, в политической деятельности не участвовал, вероятно – чтобы не выгнали с работы. Мы жили себе в Соларе, а папа через тысячи трудностей ездил к нам каждое воскресенье, все же остальное время он ходил на работу в городе под бомбежками и проявлялся в полной мере только тогда, когда я сильно заболевал.

Бух бах трах трюх бабах bang crack blam clamp splash crackle crackle crunch grunt pwutt roaaar rumble blomp sbam buizz schranchete slam sprank blomp swoom bum thump clang tomp trac uaaaagh vrooom augh zoom блямц…

Из окна нашей Солары, когда в городе были бомбежки, было видно далекие молнии и слышно бормотание громов. Мы глядели не отрываясь, понимая, что совершенно не исключается – вот сейчас на нашего папу падает здание… И мы не знали, в сущности, ничего определенного о папе до самой субботы, до папиного возвращения. Бывало, что бомбили во вторник. Приходилось ждать после вторника четыре дня. Эта война превратила нас в фаталистов, бомбардировки воспринимались как божий гром. Младшее поколение (то есть мы) в ожидании вестей от папы играло себе спокойно и во вторник вечером, и в среду, и в четверг, и в пятницу. Спокойно ли? Не ощущали ли мы ту же тревогу, то же возбуждение пополам с подавленностью, которые чувствует кто угодно на поле, усеянном убитыми и ранеными?

Лишь только сейчас я сознаю, что любил папу, я снова гляжу ему в лицо, читаю следы усталости, следы постоянной заботы. Папа работал всю жизнь, чтобы приобрести машину – ту самую, которая его убила. Папа работал всю жизнь, чтобы не зависеть ни от кого. Чтобы не зависеть в первую очередь от моего деда, беззаботного жуира, не думавшего о деньгах, поскольку деньги у него всегда водились, и имевшего репутацию героя – пострадал за политику, знатно отомстил Мерло!