Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 54)

Первое стихотворение такое:

О белые красотки Ренуара, о дамы на балкончиках Мане, каштаны и террасы на бульварах, и зонт, расшитый нежным мулине… парфюм, ландо, мерцание муара и запах орхидеи от кашне… Скажем друг другу правду: Одетта де Креси была продажная девка.

Второе стихотворение называется «Партизаны». Единственное документальное свидетельство о периоде с сорок третьего года до окончания войны.

Талино, Джино, Рас, Волчина, Сабля спустились с гор в ту теплую весну, когда все пели песни партизанские и «над полями ветер завывал». Как мне хотелось бы вернуть обратно те летние томительные дни, где пули пели высоко над полем, в молчании полуденного солнца, где днями ждали мы вполголоса рассказанных известий: Десятая уходит, вроде завтра появятся бадолианцы. Наверно, уберут контрольный пост. Дорогой на Орбеньо не пройдете. Готовится под раненых подвода? Я их заметил около молельни. Сержант Гарраньо занял оборону на крыше горсовета… Потом внезапно дьявольская ругань, и шум, и драка, цокотанье пуль по стенке дома. А ночью тишина, хотя стреляли из Сан-Мартино, видимо, последних пытались изловить… Опять увидеть, как большое лето пропитано уверенностью – кровью, в те времена, когда Талино, Джино, Рас – они видали действительность в лицо. Но не могу. Я не прошел покамест через контрольный пост, через проверку в Диком Яре. Поэтому я запахну тетрадь воспоминаний. Сплыли те ночи светлые, когда в густом лесу, как в песне, партизану пришлось упрашивать веселых птичек любимой дать поспать.

Это стихотворение выглядело совершенным ребусом. Мне удалось расшифровать только следующее. В указанную пору мне выпали переживания, которые воспринимались как героические, по крайней мере покуда героями в них выступали другие, не я сам. Решивши устранить все реликвии детства и отрочества, вступая во взрослый возраст, я соблазнился – захотелось реконструировать ситуации, в которых был взлет, и была уверенность. Но я застопорился на проверке, на контрольном посту (на последнем блокпосту всей войны, провоеванной около дома), и отказался от борьбы… Как так? А по какой-то причине, о которой не смел или не хотел вспоминать. Причина как-то была сопряжена с Диким Яром.

Ну вот, опять возник этот самый Дикий Яр. Что, меня кромешницы перепугали до такой невозможности, что я решил похерить все? Или когда я понял, что окончательно утрачиваю существо заключенное, я устроил себе из военных дней в Диком Яру миф о любовном фиаско? А если уж так – то отправил в неведомый миру тайник, в часовню, все, из чего я состоял до того времени?

Ничего тут мне не оставалось. В смысле, в Соларе. Осталось только сделать вывод, что, упрятав под замок память детства и сделавшись студентом, я выбрал профессию – старинные книги, – чтобы отдаться прошлому, которое было по определению не мое и не могло никак обольстить меня.

Но кто же было это существо заключенное, которое, отдалившись, довело меня до отправки в тайник всей лицейской жизни, всех соларских лет? Была, значит, и у меня signorinella, бледная девица, соседка по шестому этажу! И что, весь этот роман сводился только к пошлому куплетику из разряда тех, которые каждый хоть единый раз в жизни да пропоет?

Возможно, информация о романе сохранилась у Джанни. Когда влюбляются, особенно в первый раз, обычно открываются закадычному другу.

Несколько дней назад я оборвал Джанни, чтобы он не рассеивал туманы моих воспоминаний спокойными лучами своей памяти. Но тут уж деваться было некуда. Только прибегнуть к памяти Джанни.

Я позвонил ему вечером, мы проговорили несколько часов. Я начал сыздали, с Шопена, и Джанни подтвердил, что действительно радио было для нас единственным источником серьезной музыки, к которой нам обоим выпало тогда приохотиться. В городе, но мы уже заканчивали лицей, открылось Общество любителей симфонической музыки, где проходили время от времени фортепьянные и скрипичные концерты. Самое большее, на что можно было рассчитывать, – выступление трио. Из нашего класса на концерты ходили четыре человека, ходили в общем почти таясь, потому что прочие оболтусы мечтали только протыриться в бордель, невзирая на несовершеннолетний возраст, а на нас за Шопена и концерты они смотрели так, будто мы полубабы.

Замечательно. Значит, какие-то совместные трепетания у нас с Джанни были. Во имя этого, с богом…

– А не пытался ли я, когда был на третьем курсе лицея, ухаживать за кем-нибудь?

– Так и это ты забыл, выходит? Нет худа без добра… Зачем в этом копаться. Столько лет прошло, какая разница теперь. Бог с этим, Ямбо. Думай лучше о своем здоровье.

– А ты не будь свиньей. У меня накопились кое-какие вопросы, нужно ответить. Мне необходимо узнать именно про то, о чем я спрашиваю.

Он кряхтел и колебался, потом все-таки разверз уста и пошел рассказывать с таким воодушевлением, как будто героем-любовником был он, не я. Дело так почти и обстояло, потому что, сообщил он мне в скобках, до тех пор сам-то он был неуязвим для любовных стрел, а когда влюбился я, он до того опьянялся моими признаниями, будто сам участвовал в этой драме.

– И она действительно была самая хорошенькая в классе. Тебя только самая красивая устраивала. Влюбляться так влюбляться.

– Кого же может полюбить урод? Конечно, самую красивую из женщин!

– Что это?

– Да так, само собой выскочило. Рассказывай о ней. Как звали ее?