Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 46)

Это был особый неизведанный мир, страшно вредный, надо сказать, для языка, губительный для правильной литературной речи, которую школа любыми возможными путями во мне насаждала. Да, в этих комиксах переводы с английского были топорными до карикатурности: «Это королевство Саки… Если я не ошибаюсь, мы можем найти Саки подглядывающим…» Ну и что. Тем не менее в этих безграмотных альбомах жили персонажи, не похожие на героев официальной культуры, и, может быть, благодаря тем аляповатым картинкам (неотразимым!) я причастился неклишированного представления о Добре и Зле.

Но и это было не все. После этого я приник к целому выводку «Золотых альбомов» с первыми «Мышатами» (Тороlino), действовавшими в таких городских пейзажах, которые никак не могли быть мне знакомы (не знаю, впрочем, умел ли я разбираться в том малолетнем возрасте – небольшой городок ли на картинках или же американский мегаполис): «Мышонок, помощник сантехника» (The Plumber’s Helper) с участием неописуемо безумного водопроводчика Джо Пайпера. «Мышонок и горилла Спектор», «Мышонок и охота за сокровищем», «Мышонок и семь привидений» и вот, наконец, «Мышонок и клад коровы Кларабеллы» (Mickey Mouse in Races for Riches). Вот он, наконец, прототип миланского факсимильного издания, но оригинал, как я и помню, отпечатан совсем другими красками – в охре и коричневом цвете. Дальше альбомчик «Мышонок и Иностранный легион» – не потому чтобы Мышонок был солдафоном или головорезом, а потому что по велению гражданского долга, дабы противостоять международному шпионажу, он завербовался в Иностранный легион, где его ждали ужасные опасности, в первую очередь – по милости свирепых Триггера Хокса (Trigger Hawkes) и Одноногого Пита (Peg-leg Pete).

Самый затрепанный альбом – «Газетчик Мышонок». Как сумела при фашизме проскочить в печать эта вещица на тему о свободе печати? Наверное, цензоры не отреагировали на сказочку о животных, сочтя ее нереалистичной, а следственно, и неопасной. Где же я слышал: «Это печать, дорогой мой, это ее сила, слышишь. Против нее ты ничего поделать не можешь»… Нет, это уже через много лет. В любом случае Мышка Микки подручными средствами сумел соорудить собственную газету – «Эхо мира», не беда, что первый номер вышел с кошмарными типографскими ляпсусами. Однако Микки не тушуется и продолжает бестрепетно публиковать all the news that’s fit to print, хотя беспардонные гангстеры и коррумпированные политики и суют ему палки в колеса. Что я мог слышать до той поры (ничего!) о независимой печати, которая сильнее любой цензуры?

Я узнал много полезного о собственной раздвоенности в период отрочества, пролистывая эти учебники и комиксы. Не иначе как из комиксов выстраивалась, очень даже непросто и неоднолинейно, моя гражданская личность. Именно поэтому, конечно, я тайно хранил черепки этих доисторических древностей даже и после войны, уже после того как в руки мне попали (от американских солдат) выпуски тамошних газет с напечатанными в цветных красках воскресными приложениями о таких героях, как Крошка Эбнер и Дик Трейси. Полагаю, что наши издатели до войны не осмеливались печатать их в основном из-за рисунков, вызывающе модернистских (типичное – как выражались нацисты – дегенеративное искусство).

Взрастая годами и умом, я, вероятно, воспринял Пикассо через посредство Дика Трейси.

А через чье же еще. Не через доисторические же мои чтения. Разве что, может, через Гордона… Наши издатели заимствовали изображения из американских оригиналов, естественно, даже и не думая платить за авторские права, и печатали притом прескверно, с размазанными линиями и сомнительными цветовыми сочетаниями. А уж после запрета на «враждебный» идейный импорт вообще пошла вакханалия, стараниями местных рисовальщиков переодели Фантома из красных в зеленые штаны и грубовато переименовали. И это был удел всех гордо-одиноких героев, призванных сражаться с межпланетным пантеоном в журнальчике «Аввентурозо». Эти новые герои были сплошь нарисованы как попало, хотя в общем и целом симпатичны: рослый Дик Фульмине («Молния») с волевым муссолиниевским подбородком, задающий трепку, со звоном оплеух, разбойникам явно неарийского пошиба – негру Замбо, южноамериканцу Баррейре и даже вконец омефистофеленному, злокозненному Мандрейку, переименованному во Флаттавиона, каковое имя намекало на неназванный, но вредоносный этнос, и облик этого бывшего франта в итальянской переделке стал жутко неказист: вместо фрака американского мага преступник получил мятую шляпчонку и какую-то слободскую поддевку.

«Подходи, кому жизнь не дорога!» – зычно обращался Дик Фульмине к своим противникам (котелки, жеваные пиджачки) и обрушивал на них кулаки-кувалды. «Это кто же? Дьявол собственной персоной!» – перешептывались богомерзкие выкресты, а из темноты подоспевал четвертый супернеприятель Дика Фульмине, страшный Белая Маска, он умел попадать Дику по затылку трамбовкой или мешком, полным песку, так что Дик валился с треском на землю, говоря: «Ч… побери!» Но долго эта ситуация не длилась, потому что, несмотря на прикованность к стене темницы, которую стремительно заполняла вода, герой напряжением мускулов разрывал опутывавшие его цепи и в два-три счета успевал изловить и передать полицейскому комиссару (круглоголовому и с подбритыми усиками, но больше в стиле клерка, чем в стиле Гитлера) всю команду злоумышленников, надлежащим образом обездвиженную.

Темницу стремительно заполняет вода… по-моему, это международный комиксовый топос. У меня так палило в груди, будто угль горящий жег меня там, когда я брал в руки альбом комиксов «Ювентус», «Пятерка пик», с последним эпизодом «Знаменосец смерти». В рыцарских доспехах и в красном капюшоне-маске с прорезями для глаз, перетекающей в алую широкополую епанчу, на расставленных ногах, с задранными кверху руками, герой стоит прикованный к четырем кольцам в стене зловещего склепа, и шлюз открыт, подземная вода уже хлещет, хлещет, суля ему неминучую кончину в этой подземной норе.

А к тому же, к тому же! В конце альбомчиков печатались и другие комиксы, еще более интригующего вида. Один назывался «По морям Китая», главные герои – Джанни Мартини и его младший брат Мино. Допускаю, что сюжет почему-то не смущал меня, хотя странно, что два итальянца неизвестно с какой стати переживают приключения в регионе, где у нас нет колоний… Джанни и Мино встречают там азиатских негодяев с экзотическими кличками и очаровательных красавиц с еще более экзотическими именами – Друзилла, Бурма. Но я точно не мог не отметить своеобычную манеру рисовальщика! Все наконец объяснилось, когда у американских солдат в 1945 году я разжился оригинальными комиксами, из которых обнаружил, что та история на самом деле называлась «Терри и Пираты» – Terry and the Pirates. Итальянские перерисовки датировались 1939 годом, когда был принят курс на итальянизацию заграничного материала. Из моей небольшой коллекции видно, что и соседи-французы не воспроизводили, а переиначивали (переводили на французский) имя Флэша Гордона: Guy l’Eclair.

Глаз невозможно оторвать от тех обложек, от тех картинок. Будто на рауте, где все лица знакомы, но не удается припомнить ни кто, ни где, ни когда и с кем. Страшный соблазн сунуть каждому ладошку с дружелюбным: «Как дела, старик?» – и тут же отдергиваешь со смущением: попал впросак…

Щекотливое положение. Вновь я посещаю мир, куда попадаю в первый раз. Нестандартно. Возвращение в чужой дом.

Я листал и читал комиксы не по годам выпусков, и не по сериям, и не по персонажам. Перескакивал, прыгал, заворачивал обратно, скакал от героев «Коррьерино» к Уолту Диснею, от патриотической пропаганды к деяниям Мандрейка, сражающегося с Коброй. И именно в одном из старых «Коррьерино», в истории последнего раса Абиссинии (героический юный фашист Марио против раса Аитý), одна картинка будто ударила меня под сердце, дав толчок не то чтобы к эрекции – к слабому эротическому позыву, какой, как я могу догадываться, испытывают импотенты. Марио бежит от раса Аитý и спасает от него Джемми, белую красавицу – жену или наложницу негуса, которая успела осознать, что будущее страны в надежных руках и Черные рубашки принесут туда свет цивилизации. Аитý, взбешенный поведением негодяйки (а она, наоборот, как раз теперь переставала быть негодяйкой), дает приказ спалить и дом, и прячущихся в доме беглецов. Марио и Джемми выбираются на крышу. Марио видит перед собой гигантскую развесистую азалию. «Джемми, – обращается он к спутнице. – Держитесь за меня и закройте глаза!»

Кто заподозрит Марио в дурных намерениях? Особенно в такую минуту? При этом Джемми, как всякая героиня рисованного комикса, одета в развевающуюся тунику, род пеплума, открывающую плечи, руки, верх груди. Как свидетельствуют четыре картинки, где показано бегство и опасной прыжок с крыши, – пеплумы, в особенности шелковые, любят задираться спервоначала до щиколотки, потом до икры, а после этого и до бедра, и если женщина цепляется за шею юного фашиста, вся во власти боязни, то вскинутые на его плечи руки не могут не сомкнуться в спазматическом объятии, а ланита, разумеется благоуханная, никак не может не прильнуть к его залитому потом загривку. Вот так и было. На четвертой картинке Марио висит на ветви азалии, беспокоясь только, как бы не рухнуть прямо в лапы преследователей, а Джемми целиком отдалась ситуации, и, как будто в юбке разрез, видится ее левая точеная икра и вся ножка, облагороженная туфелькой на шпильке, а правая нога обнажена только до щиколотки, но поскольку кокетка сгибает ногу в колене и поднимает под прямым углом, нацелив каблук в упругую ягодицу, то платье влажно прилегает к ее телесам, подчеркивая каллипигический перегиб и сочное бедро. Не мог этот рисовальщик не понимать, какого эротического накала достигает его творение; несомненно, он ориентировался на кино или на женщин серии про Флэша Гордона, обтянутых откровенными туалетами в каскадах ослепительных камней.