Ульяна Соболева – Развод. Суррогатная (страница 3)
И знаете что? Я не жалею. Даже сейчас, когда ноги дрожат от страха, а в горле пересыхает от ужаса перед неизвестностью, — я не жалею.
Потому что материнская любовь не знает границ. И если эти границы существуют, я готова их разрушить.
Ради Софии. Ради ее будущего. Ради шанса услышать когда-нибудь от нее слово "мама".
Даже если для этого мне придется стать матерью для чужого ребенка.
___________
Глава 3
Медицинский блок центра "Надежда" пахнет антисептиком и разбитыми мечтами. Белые стены, белые халаты, белый свет ламп — все здесь стерильно, как операционная, где вскрывают не тела, а души.
Каюцкая ведет нас по коридору мимо кабинетов с табличками: "Репродуктология", "Генетика", "Психология". За каждой дверью чьи-то судьбы ломаются и собираются заново, как пазл, из которого потеряли половину деталей.
— Наталья Викторовна — наша ведущая репродуктолог, — говорит Каюцкая, останавливаясь у двери с табличкой "Заведующая отделением". — Доктор наук, кандидат в члены-корреспонденты академии. Если она одобрит вашу кандидатуру, считайте, что полдела сделано.
Полдела. А другая половина — это девять месяцев вынашивания чужого счастья в собственном теле.
Дверь открывается, и на пороге появляется женщина лет сорока пяти, в безупречно белом халате. Высокая, стройная, с седыми прядями в темных волосах и глазами цвета зимнего неба. В ее облике читается та особая строгость, которая бывает только у людей, привыкших принимать решения о жизни и смерти.
— Наталья Викторовна Селиванова, — представляется она, протягивая руку. Рукопожатие короткое, но крепкое. — Альбина Сергеевна рассказала о вашей ситуации. Проходите.
Ее кабинет — это храм науки. Дипломы на стенах, медицинские атласы на полках, на столе — стопки анализов и результатов обследований. И снова фотографии детей. Везде дети — словно немые свидетели того, ради чего здесь ломают женские судьбы.
— Присаживайтесь, — Селиванова указывает на кресло перед столом. — София может посидеть на диванчике, там есть игрушки.
Моя дочь покорно садится в угол дивана, достает из своей сумки кубики и начинает выстраивать их в ряд. Ее ритуал, ее способ справляться с незнакомой обстановкой. Я завидую ей — у нее есть способ спрятаться от мира, а у меня такой роскоши нет.
— Анна, я буду с вами предельно честна, — начинает Селиванова, открывая папку с документами. — Суррогатное материнство — это не просто медицинская процедура. Это испытание для всех систем организма, для психики, для всей вашей жизни. Вы готовы к этому?
Готова ли я? Знаете, никто не готов продавать свое тело. Никто не готов становиться инкубатором для чужих грез. Но когда выбор стоит между унижением и смертью собственного ребенка, готовность становится роскошью.
— Готова, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.
— Хорошо. Тогда начнем с анамнеза, — Селиванова берет ручку. — Возраст?
— Тридцать пять.
— Беременности, роды?
— Одна беременность, одни роды. Естественные, без осложнений.
Она записывает, и я думаю о том, как просто звучат эти слова. "Одна беременность, одни роды". А за ними — девять месяцев счастья, когда я носила под сердцем Софию. Девять месяцев, когда я была полной, цельной, когда внутри меня билось два сердца.
— Хронические заболевания?
— Нет.
— Операции?
— Нет.
— Вредные привычки?
— Нет. Не курю, не пью. Не могу себе позволить.
Последняя фраза срывается сама собой, и я прикусываю язык. Но Селиванова не осуждает, только кивает с пониманием.
— Психические расстройства в семье?
Вопрос как пощечина. Я думаю о Софии, о ее диагнозе, о том, что некоторые считают аутизм психическим расстройством.
— У дочери расстройство аутистического спектра, — говорю я тихо. — Но это не психическое заболевание, это особенность развития.
— Конечно, — соглашается Селиванова. — Аутизм не является противопоказанием. Более того, дети с РАС часто рождаются у совершенно здоровых родителей.
Облегчение накрывает меня волной. Хотя бы здесь Софию не считают сломанной.
— Теперь перейдем к осмотру, — Селиванова встает. — Раздевайтесь до белья, ложитесь на кушетку.
Раздеться. Лечь. Позволить чужому человеку осмотреть мое тело, как товар на рынке. Оценить, подойдет ли эта матка для вынашивания чужого ребенка.
Меня выворачивает от этой мысли, мурашки бегут по коже, но я покорно снимаю свою дешевую блузку и юбку. Под пристальным взглядом врача мое тело кажется жалким, изношенным. Растяжки после беременности, шрам от аппендицита, синяк на руке от того, что вчера ударилась о дверной косяк.
— Расслабьтесь, — говорит Селиванова, надевая перчатки. — Сейчас проведу гинекологический осмотр.
Расслабиться. Когда чужие руки исследуют самые интимные части твоего тела не из любви, не из страсти, а для того, чтобы определить, годишься ли ты в качестве сосуда.
Холодные инструменты, профессиональные прикосновения, тишина, нарушаемая только шуршанием медицинских перчаток. Я закрываю глаза и думаю о Софии. О том, что это ради нее. Что этот позор, это унижение — цена за ее будущее.
— Матка в норме, — констатирует Селиванова. — Яичники без патологий. Шейка матки после родов, но состояние хорошее. С медицинской точки зрения противопоказаний не вижу.
С медицинской точки зрения. А с человеческой? Есть ли противопоказания с точки зрения человеческого достоинства?
— Теперь УЗИ, — говорит врач, включая аппарат.
Холодный гель на животе, датчик, скользящий по коже. На экране появляется черно-белое изображение моих внутренностей. Матка, яичники, все органы, которые когда-то создали Софию, а теперь должны создать чужого ребенка.
— Эндометрий в норме, фолликулы созревают правильно, — комментирует Селиванова. — У вас отличная репродуктивная система, Анна. Природа наградила вас.
Наградила. Да, подарила мне способность дарить жизнь. Только теперь этот дар превратился в товар.
Осмотр закончен, я одеваюсь дрожащими руками. София по-прежнему сидит в углу, выстраивая свои кубики. Моя девочка, ради которой я прохожу через все это.
— Результаты отличные, — говорит Селиванова, возвращаясь за стол. — Но это только начало. Вам нужно сдать анализы крови на инфекции, гормоны, генетические маркеры. Сделать флюорографию, ЭКГ, получить заключения терапевта, невролога, психиатра.
Психиатра. Чтобы определить, достаточно ли я сумасшедшая, чтобы согласиться выносить чужого ребенка, но при этом достаточно нормальная, чтобы это делать качественно.
— А потом? — спрашиваю я.
— Потом психологическое тестирование у Сергея Альбертовича. Он определит вашу готовность к программе с психологической точки зрения.
Психологическая готовность продать свою душу. Интересно, есть ли такие тесты в учебниках?
— Когда можно все сдать? — спрашиваю я.
— Прямо сейчас, — отвечает Селиванова. — У нас есть собственная лаборатория. За пару часов мы получим основные результаты.
Пару часов. Пару часов, и станет ясно, подхожу ли я для того, чтобы стать живым инкубатором.
Мы выходим из кабинета, и Селиванова ведет нас в лабораторию. Здесь пахнет химическими реактивами и человеческим страхом. За стеклянными перегородками работают люди в белых халатах, исследуя биологические материалы — частички чужих жизней, чужих надежд.
— Анна Сергеевна? — окликает меня медсестра. Молодая девушка с усталыми глазами. — Проходите в процедурную.
Процедурная комната размером с кладовку. Кушетка, стол с инструментами, запах спирта. Медсестра готовит шприцы — много шприцов.
— Анализы обширные, — объясняет она, увидев мой испуганный взгляд. — ВИЧ, гепатиты, сифилис, цитомегаловирус, токсоплазмоз, краснуха, гормоны щитовидной железы, половые гормоны, общий и биохимический анализ крови. Вытяните руку.
Игла входит в вену, и я чувствую, как из меня уходит кровь. Моя кровь, которая сейчас станет набором цифр в лабораторных бланках. Цифр, которые определят, стою ли я пятидесяти тысяч долларов.
Знаете, есть что-то символичное в том, как твоя кровь течет в пробирки, пока ты решаешь продать свое тело. Как будто жизнь уходит из тебя по капле, а взамен ты получаешь только деньги.
— Теперь рентген, — говорит медсестра, когда набирает последнюю пробирку.
Рентген-кабинет находится в подвале. Тяжелая свинцовая дверь, аппарат размером со шкаф, предупреждающие знаки радиации. Здесь даже воздух кажется тяжелым.