Ульяна Соболева – Макс. Дьявол в клетке (страница 2)

Умерла в четырнадцать лет.

Я остановилась.

Перечитала строчку ещё раз.

Причина смерти: суицид.

Четырнадцать лет. Девочка-подросток. Суицид.

Что-то холодное поползло по позвоночнику, вдоль каждого позвонка, как змея, как чужие пальцы в темноте.

Почему? Что случилось с этой девочкой? Что довело ребёнка до такого?

И что это сделало с её братом?

— Мне нужна его психиатрическая экспертиза, — сказал Гришин, вырывая меня из мыслей. — Руководство давит. Хотят понять — он псих или просто зверь. Если псих — переведём в специальное учреждение на принудительное лечение. Если зверь... — он пожал плечами с показным равнодушием, — ну, будем держать в клетке, как и положено держать диких животных.

— И вы хотите, чтобы это определила я?

— А для чего ещё вы здесь, Марина Андреевна? Не для красивых глаз же вас из Москвы прислали.

Он улыбался. Той улыбкой, которая никогда не касается глаз. Я знала таких людей. Работала с такими. Они не врут в привычном смысле — они просто никогда не говорят правды. Их слова — как колючая проволока вокруг этой колонии: вроде бы на месте, вроде бы служит цели, но коснёшься — порежешься до крови.

Что он скрывает? Почему так настаивает именно на этом заключённом?

Впрочем, какая разница. Я приехала сюда работать. И я буду работать.

— Хорошо, — сказала я. — Когда я смогу его увидеть?

— Завтра. Первый сеанс в девять утра. Кабинет для работы вам покажут. Охрана будет дежурить за дверью — мало ли что.

— Он опасен?

Глупый вопрос. Человек, способный забить другого человека почти до смерти, по определению опасен. Но я хотела услышать, что скажет Гришин. Как скажет.

— Опасен? — он хмыкнул. — Князь — один из самых опасных, кого я видел за двадцать лет службы. И дело не в физической силе — хотя и в ней тоже. Дело в глазах. Он смотрит — и ты понимаешь: для него убить человека — как воды попить. Никаких эмоций. Никаких сомнений. Просто действие. Просто необходимость.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже поднялась, сгребла папку с делом.

— Марина Андреевна.

Я обернулась у самой двери.

Гришин смотрел на меня. Впервые — без усмешки, без масляного блеска во взгляде. Почти серьёзно. Почти по-человечески.

— Совет от старожила. Не смотрите ему в глаза слишком долго. Князь — он... затягивает. Как омут. Нырнёте — не вынырнете.

Это была не забота. Это было предупреждение. Или угроза, завёрнутая в вежливость. Я так и не поняла.

— Благодарю за совет, — сказала я ровно. — Учту.

И вышла.

Обратная дорога через плац. Мимо серых бараков, одинаковых, как надгробия. Мимо вышек с часовыми — маленькими фигурками на фоне свинцового неба. Мимо колючей проволоки, которая поблёскивала в тусклом свете, как оскал голодного зверя.

Где-то там, за этими стенами, в одиночной камере, сидел он. Максим Князев. Двадцать один год. Убийца. Волк в клетке.

И я завтра войду в эту клетку.

Я остановилась посреди плаца. Достала из кармана пачку сигарет — дурная привычка, начала после смерти Димы и так не смогла бросить. Щёлкнула зажигалкой. Затянулась так глубоко, что закружилась голова.

Вокруг — ни души. Только ветер гоняет по бетону какой-то мусор, только каркает где-то ворона, только гудят провода над головой. Тишина — но не мирная. Тяжёлая. Давящая. Тишина места, где крики давно стали обыденностью.

Зачем я здесь?

Научный интерес — ложь. Гуманизация пенитенциарной системы — пустые слова для отчётов. Даже поиск ответов о природе зла — полуправда, отговорка для самой себя.

Настоящая правда была проще. И страшнее.

Я мертва.

Уже десять лет мертва. С того самого дня, когда позвонили из морга и попросили приехать на опознание. С того момента, когда я увидела Димку на металлическом столе — и не узнала. Потому что это был не он. Не мой солнечный, смешливый брат. Это был кусок мяса с разбитым лицом, с выбитыми зубами, с запёкшейся кровью в светлых волосах.

Они били его ногами. Долго. Методично. За гребаный телефон и пятьсот рублей.

С тех пор я хожу, дышу, работаю — но внутри пусто. Выжженная земля. Соляная пустыня, где ничего не растёт и не вырастет никогда. Я разучилась радоваться. Разучилась плакать. Разучилась чувствовать что-либо, кроме этой тупой, ноющей боли в груди — постоянной, как шум крови в ушах.

Игорь это почувствовал быстро. Мой муж — умный человек, успешный адвокат, мастер слов и манипуляций. Он понял в первый же год нашего брака: его жена — красивая обёртка от конфеты, которую кто-то давно съел. Внутри ничего нет. Ни любви, ни страсти, ни даже нормальной человеческой злости. Только холодная пустота.

Поэтому он нашёл утешение на стороне. Не знаю, когда это началось — может, через год после свадьбы, может, через два. Я находила следы — чужие духи на рубашке, длинный рыжий волос на пиджаке, стёртые сообщения в телефоне, поздние «совещания», которые случались всё чаще. Я знала. И молчала.

Потому что не имела права требовать верности. Я сама отдала ему пустоту вместо жены. Сама закрылась, заледенела, превратилась в статую. А он... он просто искал тепла там, где мог его найти.

Пустоцвет.

Он так меня называет. Когда злится. Когда выпьет лишнего. Когда хочет сделать больно — а он хочет всё чаще, потому что моё равнодушие бесит его больше, чем бесили бы скандалы и истерики.

«Десять лет, Марина. Десять лет я жду наследника. А ты даже забеременеть не можешь. Пустая. Бесполезная. Сухая земля. Пустоцвет».

Бесконечные врачи. Бесконечные анализы. Бесконечные унизительные процедуры — ложись, раздвинь ноги, потерпи, так надо. Бесконечные отрицательные тесты. Бесконечное «к сожалению, в этом цикле снова не получилось». Бесконечные слёзы в подушку — раньше, когда я ещё умела плакать. Бесконечное ощущение собственной неполноценности, которое он вбивал в меня день за днём, слово за словом.

И его глаза. Каждый раз — одно и то же разочарование. Одно и то же презрение. Одна и та же молчаливая констатация: ты бракованная. Ты не справилась. Ты подвела. Ты — пустое место в красивой упаковке.

Я затянулась снова. Дым царапал горло, обжигал лёгкие.

Врачи говорят — физически я здорова. Все анализы в норме, все показатели идеальные, все органы функционируют как положено. Необъяснимое бесплодие, говорят они. Иногда такое случается. Иногда тело просто отказывается выполнять свою функцию — без видимых причин.

Но я-то знаю причину.

Тело не обманешь. Организм знает то, что разум отказывается признать.

Я не хочу приносить ребёнка в этот мир. В мир, где восемнадцатилетних мальчиков убивают за телефон. В мир, где четырнадцатилетние девочки вешаются в детдомах. В мир, где я каждую ночь вижу лицо мёртвого брата — и просыпаюсь в пустой ледяной постели рядом с человеком, который давно меня разлюбил.

Если вообще любил когда-нибудь.

Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Я бросила окурок на бетон, втоптала каблуком. Посмотрела на серые стены колонии — и вдруг поняла.

Знаешь что, Марина? Ты приехала сюда не за ответами. Ты приехала, чтобы почувствовать хоть что-нибудь. Страх, отвращение, ужас — неважно. Лишь бы не эта ватная пустота, которая пожирает тебя изнутри. Лишь бы не это мёртвое молчание вместо сердцебиения.

Ты приехала сюда, потому что мёртвым место среди мёртвых.

А теперь — папка с делом незнакомого убийцы. Фотография. Волчьи глаза на казённом снимке. Застывшая боль во взгляде — такая знакомая, такая своя, будто смотришь в зеркало.

И это чувство...

Не страх.

Узнавание.

Словно я смотрела в кривое зеркало — и увидела там не своё отражение, но свою тень. Тёмную, изломанную, ту часть себя, которую прячу так глубоко, что сама забыла о её существовании.

Он потерял сестру. Я потеряла брата.

Он убил — за неё? По другой причине? Или просто потому, что боль, если её не выпускать, рано или поздно взрывается изнутри?

Я ищу убийц — чтобы понять. Чтобы перестало болеть. Чтобы найти точку, где человек ломается, и понять — можно ли было это предотвратить. Можно ли было спасти Димку, если бы те двое... если бы кто-то раньше...

Два сломанных человека. Два осколка, которые не складываются ни в какую картину.