Ульяна Соболева – Души моей палач (страница 14)

Как и я.

— Доброе утро, ваше высочество, — говорит она, кланяясь.

— Доброго в нём мало, — отвечаю равнодушно. — Подготовь завтрак.

Она движется по комнате бесшумно, расставляет посуду, наливает чай. Каждый жест отточен, изящен. Не как у простой служанки.

Кто ты на самом деле? Откуда у дочери генерала такие манеры?

— Ты хорошо спала? — спрашиваю небрежно.

— Да, ваше высочество.

Ложь. Я же слышал, как она пела всю ночь.

— Интересно, — продолжаю я, наблюдая за её реакцией. — Мне показалось, что слышал пение. Поздно ночью. С очень... интересными словами.

Её рука дрогнула, чуть не уронив чашку.

— Простите, ваше высочество, не понимаю...

— Кто-то пел о предательстве матерей и одиноких принцах. — Я встаю, подхожу ближе. — Кто-то, кто знает слишком много.

Она бледнеет, но продолжает накрывать стол.

— Возможно, кто-то из служанок...

— Нет. — Останавливаюсь прямо за её спиной. — Голос был образованный. Тот, кто пел, понимает музыку.

Поворачиваюсь к ней лицом. Она избегает взгляда, но я вижу румянец на щеках.

— Это была ты.

Не вопрос. Утверждение.

— Я... я не хотела подслушивать, — шепчет она. — Просто не могла заснуть, и музыка была такой печальной... Слова сами приходили в голову.

— Откуда у служанки такие способности? — сужаю глаза. — Откуда знания о дворцовых тайнах?

— Я ничего не знаю, — быстро отвечает она. — Просто... чувствую музыку. Слова рождаются сами собой.

Слова ударяют точно в цель. Хватаю её за подбородок, заставляю смотреть в глаза.

— Опасно сочинять песни о том, чего не знаешь.

— Я ничего не сочиняла, — в её голосе страх, но и упрямство. — Музыка сама рассказывает свою историю.

— Музыка не говорит о предательстве матерей случайным служанкам.

— Говорит тем, кто умеет слушать, — тихо отвечает она.

Что за дерзость? И почему мне хочется услышать больше?

— Хватит, — говорю я резко. — Не твоё дело сочинять песни о моей жизни.

— Конечно, ваше высочество. — Она отступает, возвращается к столу. — Простите за дерзость. Больше не повторится.

Но что-то внутри меня не хочет, чтобы она замолчала.

Завтракаю в молчании, а она стоит рядом со кувшином. Каждое движение правильное, каждый жест покорный. Но теперь я знаю — под маской служанки скрывается певица. Артистка, которая понимает искусство.

И боль.

— Сегодня вечером, — говорю я, заканчивая есть, — придёшь в мои покои. После ужина.

— Слушаюсь, ваше высочество.

— И покажешь, откуда берутся эти слова. Споёшь ещё раз.

Она вздрагивает.

— Но я... я не умею петь при людях...

— Научишься. — Встаю, иду к двери. — Или будешь наказана за обман.

Оставляю её одну с мыслями о предстоящем вечере.

Хочу услышать её голос вблизи. Понять, что за тайна скрывается за этими глазами.

И может быть... впервые за двадцать лет сыграть для кого-то, кто действительно слушает.

Вечер приходит медленно, словно сам день боится того, что произойдёт. Я сижу в покоях, настраиваю цин, и руки дрожат. Впервые за годы — дрожат.

Почему я нервничаю? Это просто слуга. Просто женщина.

Но она понимает музыку. Мою мертвую музыку, которую оживили ее слова и доставили столько боли. Как будто мертвое сердце могло ожить, могло снова чувствовать...БОЛЬ.

Стук в дверь.

— Войди.

Она входит с цином в руках — простым, учебным, не таким изысканным, как мой. Ставит его на стол, кланяется.

— Ваше высочество.

— Садись, — указываю на подушку напротив. — Покажи, что умеешь.

Она садится осторожно, берёт инструмент на колени. Пальцы касаются струн неуверенно.

— Я правда не играю...

— Тогда пой, — перебиваю я. — Пой то, что чувствуешь.

Долгая пауза. Потом она закрывает глаза и начинает.

Голос льётся медленно, осторожно. Мелодия незнакомая, слова на языке, которого я не понимаю. Но не нужно понимать слова, чтобы чувствовать боль, которая в них заключена.

Боже.

Я замираю, завороженный. Голос чистый, сильный, с той особой хрипотцой, которая делает пение живым. В нём вся боль мира — потери, разлуки, несбывшиеся надежды.

Как она может петь так? Откуда столько боли в одном голосе?

Песня заканчивается тишиной. Она открывает глаза, и они полны слёз.

— Это... — голос садится, прочищаю горло. — Это было...

— Русская песня, — шепчит она. — О любви, которая убивает.

Русская? Откуда дочь китайского генерала знает русский язык?

Но сейчас это неважно. Важно то, что происходит в моей груди. Что-то шевелится, просыпается, требует выхода.

Беру свой цин, кладу на колени.

— Теперь я, — говорю и начинаю играть.

Мелодия рождается сама собой — новая, никогда не звучавшая. Грустная и светлая одновременно. Словно разговор двух душ, которые узнали друг друга через века.