Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 33)
раненого под огнём, потому что чувствовал, потому что не мог не
чувствовать.
Чувства убивают. Я знала это. Видела. Стояла над доказательством с
зажимом в руках.
И всё равно – плакала. И рисунок мок от слёз. Два человечка. Линия
между ними.
Не стена. Не мост.
Шрам.
Глава 8
Ваха Эльмурзаев приехал на рассвете – три машины, двадцать человек,
пыль столбом. Так приезжают не в гости – так приезжают на смотрины.
Проверить, жив ли зять. Стоит ли ставка. Держит ли стена.
Я ждал на крыльце. Стоял – потому что стоять было важнее, чем дышать.
Бок горел. Бедро пульсировало. Голова – тяжёлая, мутная, как после
контузии. Но я стоял. Прямой. В чёрном. С лицом, которое ничего не
выражало, потому что выражать – значит показывать, а показывать —
значит подставиться.
Ваха вышел из машины. Шестьдесят два года. Грузный, широкий, с бородой
по грудь и глазами – маленькими, быстрыми, умными. Глаза торговца.
Глаза человека, который всю жизнь покупал и продавал – скот, землю,
людей, лояльность. Ваха не был воином. Ваха был коммерсантом, который в
нужный момент надевал камуфляж. Его сила – не автоматы. Его сила —
деньги, связи, двадцать бойцов, которые стоили сорока, потому что каждый
– обучен, откормлен, вооружён не китайским барахлом, а тем, что
стреляет.
Наш союз стоил на его деньгах и моей территории. Формула простая: я
контролирую перевал, он – финансирует. Вместе – мы стена. По
отдельности – мишени.
И скрепляла эту формулу – его дочь.
Марьям.
Она вышла из второй машины. И двор – замер. Как замирает, когда входит
что-то, чего здесь не бывает. Не потому что красивая – хотя красивая,
да, чего врать. Потому что чистая. В этом дворе, пропахшем порохом и
кровью, где каждый камень помнил выстрелы, – она была как стакан воды
в пустыне. Двадцать два года. Тонкая. В платке – сером, простом, без
узоров. Глаза – огромные, карие, с ресницами, которые отбрасывали тень
на скулы. Руки – сложены перед собой, как на молитве. Опущенный
взгляд. Но не забитый – нет. Воспитанный. Марьям была воспитана для
одного: быть тенью мужа. Стоять за его плечом. Молчать, когда не
спрашивают. Рожать сыновей. Молиться.
Она верила в это. Искренне. Всем сердцем. И от этой искренности мне
хотелось выть.
Потому что я не заслуживал.
Марьям увидела меня – и её лицо вспыхнуло. Не улыбкой – чем-то
большим. Светом. Тем светом, который бывает только у тех, кто ещё умеет
любить – без условий, без расчёта, без «а что я получу взамен».
Детская, слепая, обжигающая любовь, от которой хотелось отвернуться, как
от прожектора.
Она бросилась ко мне. Быстро, забыв про приличия, про отца, про людей.
Схватила мои руки – обе – и прижала к губам. Её пальцы дрожали.
Слёзы – по щекам, крупные, быстрые.
– Алихан\… Слава Всевышнему\… Я думала\… Мне сказали\…
– Жив, – сказал я. И мягко – мягче, чем обычно, мягче, чем привык
– убрал руки. Не резко. Аккуратно. Как убирают хрупкую вещь, которую
боишься разбить.
Она заметила. Я видел – заметила. Её лицо дрогнуло. На секунду —
трещина в свете. Потом – снова улыбка. Потому что Марьям умела прятать
боль. Не так, как я – за бетоном. Иначе. За верой. За «так надо». За
«он – мужчина, ему виднее».
Ваха подошёл. Обнял меня – осторожно, стараясь не задеть раны. Его
борода пахла табаком и розовой водой. Старый запах. Запах поколения,
которое уходило.
– Хорошо выглядишь, – сказал он. Соврал. Я выглядел как мертвец, и
мы оба это знали. Но Ваха – торговец. Торговцы не говорят правду.