Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 20)

на меня, как на кошку – без интереса, без злости, с терпеливой

пустотой конвоира, который делает свою работу.

Костя сидел на кровати. Голова забинтована – мой бинт, моя работа, я

перевязала его в первую же ночь, когда мне дали десять минут. Лицо —

бледное, осунувшееся, вокруг глаз – синяки, какие бывают при переломе

основания черепа. Но глаза – живые. Злые. Костины.

– Людка, – сказал он, и у меня сжалось в груди. Так сжалось, что

ребра заныли, как будто их стянули проволокой.

– Маркелов.

– Ты цела?

– Цела.

– Врешь.

– Вру. Но целее, чем ты. Как голова?

– Как арбуз, в который засунули отбойный молоток. Звенит. Двоится. Но

я – красавчик, мне идет.

Я села рядом. Он взял мою руку. Стиснул. Сильно – для человека с

трещиной в черепе.

– Людка, – сказал он тихо. Серьезно. Без шуток. – Они нас убьют?

– Нет.

– Откуда знаешь?

– Потому что я им нужна. А пока я им нужна – мы живые.

– А когда перестанешь быть нужна?

Я не ответила. Потому что ответ он знал. И я знала. И молчание между

нами было громче любых слов.

Он сжал мою руку крепче.

– Я тебя отсюда вытащу. Слышишь? Я придумаю. Мне нужно время.

– Тебе нужно лежать и не двигать головой.

– Плевать на голову. У меня две, запасная в штанах. Людка, не смей

раскисать.

Я улыбнулась. Или попыталась – мышцы лица не слушались, как будто

забыли, как это делается.

– Я не раскисаю.

– Ты всегда так говоришь. А потом – молчишь неделю, не ешь, не

спишь, и у тебя глаза как у мертвой рыбы. Я тебя знаю.

Он меня знал. Лучше, чем кто-либо. Три командировки вместе – это

больше, чем брак. Это кровь, грязь, бессонница, адреналин. Мы не спали

вместе – ни разу, хотя все на базе думали иначе. Мы были чем-то

другим. Чем-то, для чего нет слова в русском языке. Не дружба —

слишком мелко. Не любовь – не та частота. Что-то между. Как два

солдата в одном окопе: ты не любишь его, не дружишь с ним – ты им

дышишь. Он – часть твоего воздуха. Убери его – и ты задохнёшься.

– Пять минут, – сказал конвоир от двери.

Я встала. Костя не отпустил руку.

– Людка. Одно слово. Тот, кого ты зашила. Он – что?

– Глава. Местный. Криминал. Его расстреляли свои.

– И ты его спасла.

– Да.

– Зачем?

Тот же вопрос. Все задают один и тот же проклятый вопрос. Зачем. Как

будто у врача бывает «зачем». Как будто можно стоять над человеком, из

которого хлещет кровь, и рассуждать – достоин он жизни или нет.

– Потому что он умирал, Костя.

– Перед тобой умирали и раньше. Не всех спасала.

– Не всех могла. Его – могла.

Он посмотрел на меня. Долго. Так, как смотрел, когда я лгала и он это

видел.

– Ладно, – сказал наконец. – Ладно, Людка. Спасай. Но себя —

тоже. Договорились?

– Договорились.

Я вышла. Дверь за мной закрылась. Щелк.

Костя не видел моего лица в коридоре. Не видел, как я прислонилась к

стене и зажала рот рукой, и дышала через пальцы – рвано, неровно, со

свистом. Не видел, как по щекам текло – не слезы, нет, я же не плачу,

я разучилась, – просто вода. Физиология. Стресс. Гормоны. Что-то

медицинское и объяснимое, что не имеет никакого отношения к тому, что