Ульяна Ма – Ельник (страница 5)

– Не успеем! – крикнула Николь. – Надо отбиться, хоть немного!

Заяц близко. Но ужас, который охватил Марка, который заставил его тело дрожать от макушки и до самых пяток, оказался сильнее всех приказов. Марк нырнул в лаз прямо перед носом Зайца, и казалось, что весь тоннель вибрирует ни то от его дрожи, ни то от топота многочисленных мертвых ног.

– Побери его лыхонь1! Пацан залез первый! – на последнем издыхании крикнул Заяц, замерев у самого входа в тоннель.

– Отбивайся, отбивайся! – кричала Николь. И это было последнее, что слышал Марк. Он полз изо всех сил, толщи земли уже не пугали его так, как черное пространство за пределами стены. Как змея, как подземный червь он извивался и полз вперед. Лаз уже не казался таким длинным – он вынырнул, как рыба из ледяной лунки, и со всех ног помчался прямо по лесу. Он бежал и бежал, несся наугад; ветки ударяли его по лицу, кусты шиповника цеплялись за ноги, корни вылезали прямо перед ступнями. Запинаясь, падая, Марк несся, вовсе не замечая, как его телу не хватает воздуха, как он задыхается, как медленно темнеет в глазах.

Споткнувшись на очередном корне, он упал лицом вниз, глубоко вдохнул, и в груди заболело. Обхватив руками живот, Марк понял, что уже не может вдыхать, поэтому перевернулся на спину и из последних сил зарыдал. Горячие слезы будто закипали на его красном лице, но тут же остужались в промёрзшей земле ельника. Плотно закрыв рот руками, Марк зарыдал беззвучно, боясь, что его услышат те самые за стеной.

Небо, усыпанное звёздами, напомнило мальчику, что он уже не в ельнике. А где-то далеко впереди раздался обеспокоенный лай сторожевого пса. Когда слезы кончились и наконец-то дышалось без боли, Марк поднялся на ноги и тщательно отряхнул одежду. Он выбежал ровно на том же месте, где они встретились. Где должны были стоять Первуша, Заяц, Яков и Николь. Но мальчик даже не обернулся на ельник, потому что и без того ощущал тяжелое дыхание мрачного леса. Он побрел домой. Марк знал: даже если он зайдет очень тихо, мама не будет спать. Нужно сделать счастливый вид и сказать, что он очень устал после прогулки.

Когда он скрипнул дверью и робко прополз в дом, в нос ударил резкий запах браги. Уставшая мама сидела за обеденным столом и только молча кивнула Марку, чтобы он вел себя тихо и быстро ложился спать. Даже не умываясь, Марк сбросил с себя одежду и шмыгнул под одеяло. Он долго не мог уснуть, а проснулся раньше обычного – от громкого хриплого кашля, смешанного с бульканьем. Тихоя тошнило. Марк сильнее натянул на себя одеяло, слушая, как мама суетится, бегая по кухне и по их комнате, как она вытирает пол и ласково разговаривает с мужчиной.

Спать он не мог. Закрывая глаза, мальчик видел их, мертвых, кривых, быстрых и шатающихся. Они лезли к нему из темноты, хватали его руки и ноги, пытались обглодать ему лицо. Голодные, чудовищные, но все еще люди.

Марку нужен план. Он думал об этом, поедая пшеничную кашу. Тихой похмелялся и ел свежую нарезанную редьку, ему не было дела до их обычного завтрака, поэтому есть можно медленней. Так каков план?

«Если буду весь день работать в поле, то меня не подзовут надолго. Далеко я с ними не пойду, поэтому днем меня не побьют. А вечером… помогу маме со стиркой и посудой. Сходим на речку. При маме не побьют. А завтра… буду так делать, пока не забудется. Да, да…».

Когда они выходили из дома, на плечо Марка опустилась тяжелая горячая рука отчима.

– Идешь сегодня со мной в кузницу.

– Милый, он еще мал, – вступилась за мальчика мама. Но Тихой раздраженно отмахнулся и даже ничего не сказал в ответ.

Кузница – горячее место. В придворной работать тяжелее, чем на общей, городской. Сюда поставляли лучшую руду, а работа должна быть искусной и прочной. В кузнице, где работал Тихой, ковались и отливались особые предметы для дворца: картинные рамы, узорчатые тяжелые бокалы для вин, особенно острые, искусные кинжалы со вставками драгоценных камней. Как бы то ни было, Тихой, несмотря на любовь к браге и вечно недовольное состояние, лучший кузнец. Как и двое остальных мужчин, которые работали там же.

Оба они в преклонных летах. Имя старика с длинной седой бородой никто, наверное, уже не помнил, потому что все его звали Ганор – в честь бога кузнецов. Ганор, единственный мужик во всей деревне, неизменно носил очелье с металлическими височными кольцами. Его помощник тоже уже стар. Улыбчивый смуглый мужчина по имени Дан широко развел руки и радостно похлопал Марка по спине. Мальчик покачнулся.

– Ну вот, мальчишку привел. Лишние руки не помешают, – Дан улыбался и жестом приглашал Марка скорее войти.

– Привел мальчишку, а сделать надо мужика.

– Это вопрос времени, – сипло ответил тот, кого называли Ганор, – у нас дело честное, тяжелое. Если поставит себе цель, то рука будет крепкой.

Марк не успел взяться за обучение, не успел даже поразмыслить о грядущих делах, как у кузницы появился Первуша. Держа руки в карманах, он вежливо кивнул мужчинам и посмотрел на Марка. Ледяной пот пробежал по спине мальчишки, ведь одного взгляда на помятого, побитого и исцарапанного Первушу достаточно, чтобы понять: дело – дрянь.

– Дед, мне на пару слов Марка, – спокойный голос Первуши не звучал угрожающе, но страх не отступал.

– Не у меня спрашивай, – усмехнулся в усы Ганор. – Отчим, пустишь парня?

Тихой равнодушно кивнул. Марк до последнего надеялся, что отчим проявит строптивый нрав и запретит ему даже отлучаться, но именно в этот момент Тихой похмельно равнодушен.

Они с Первушей зашли за угол кузницы, туда, где пролегал забор с конюшнями. Место укромное, и Марк приготовился, что его будут бить. Скорее всего, незаметно, каким-нибудь камнем, обернутым в тряпье. Зажмурившись, Марк вжался спиной в забор, но удара не последовало. Первуша с равнодушным видом стоял напротив него, протягивая небольшой мешочек в одной руке, а другую продолжал держать в кармане. Марк озадаченно посмотрел ему в глаза, но парень показался странным, каким-то отрешенным.

– Твоя доля. Бери.

Неуверенно приоткрыв мешок, Марк обнаружил внутри горсть медных монет. Это дневной заработок, и в голове мальчика мгновенно появились светлые образы мамы, которая хвалит его, выводит за пределы придворной деревни, на общий рынок, где они покупают свежее мясо, новую посуду и, может быть, даже ткань на новое мамино платье…

– Знаю, мы обещали больше, – шепотом произнес Первуша, слегка наклонившись к мальчику. – Но это все, что я могу дать. Яков вообще был против того, чтобы тебя брать в долю. Ну после того, как ты…

– Знаю, – Марк виновато затряс головой, – Мне стыдно. Я сбежал. Я и этого не заслужил.

– Я не злюсь на тебя. Моя вина, не надо было тебя брать на такое дело. Первый раз и все такое. Поэтому и последствия мне расхлебывать.

– Кто-то пострадал? – Марк поднял зеленые глаза на Первушу; взгляд парня говорил сам за себя.

– Якову на глаза не попадайся неделю-другую: убьет. Заяц-то погиб. Загрызли.

3. Для чего росли елки

В обеденный зал вынесли жирную утку на серебряном блюде. В блюдце Мары уже переложили отварной картофель с зеленым луком и обильно полили горячим соком от мяса. Матушка сидела на другой стороне столика и пристально смотрела, как слуга отрезает от утки сочные куски. У Мары совсем не было аппетита, хотя обычно к ужину она испытывала сильное чувство голода; но сегодня она так воодушевлена появлением Дауда, что все ее мысли занимал этот таинственный страж. В тарелку упал крупный кусок мяса, который она, конечно, не осилит.

– А теперь жди, – строгим голосом сказала матушка.

Дауд склонился над ее блюдцем прямо перед глазами Мары. Его узкие ноздри слегка раздувались: он втягивал запах пищи. Затем склонился над бокалом с напитком и так же вдыхал запах несколько секунд. Мара тоже настороженно принюхалась, на мгновение почувствовав себя псом-охотником. Дауд выпрямился и занял свою обычную позу, заложив руки за спину и устремив взгляд вперед. Матушка кивнула. Мара взяла вилку.

– Теперь это каждодневный ритуал, дорогая, – мама аккуратно положила в рот кусочек утки. – Ты не приступаешь к еде, пока твой страж не позволит.

– А если он заморит меня голодом? – ехидно поинтересовалась девочка.

– Не неси глупостей, – в мамин рот полилась брага. Маре такое пока не разрешали. – Это ради твоего же блага.

Диалог прервала сестра, опоздавшая к ужину. Она с сумасшедшей скоростью слетела по ступенькам, свалилась в свое кресло, окинув мать, Мару и даже Дауда коротким безразличным взглядом.

– О, уточка, – весело бросила она. – А это он? Этот самый?

Ее звали Лада. В отличие от Мары, она обладала теплой, живой красотой: имела золотистые гладкие волосы, кожу орехового отлива, зеленые глаза и острый носик. Матушка многое позволяла Ладе, чего никогда не позволяла младшей дочери: носить платья с открытыми плечами, бегать по ступенькам, пропадать ночью в саду, выходить за стены дворца и даже опаздывать на ужин. И на этот раз мать проглотила ругательства вместе с порцией картофеля.

Отмахнувшись от слуг, Лада сама отрезала себе жирную ножку, бесцеремонно помогая руками. Жир стекал по пальцам и пачкал ладони, но ей словно нравилось это ощущение; положив себе в блюдо утиную ножку, она, не обращая внимания на тяжелый мамин взгляд, облизала ладонь широким языком и только потом вытерла ее о полотенце.