Ульяна Лобаева – Приют неприкаянных душ (страница 5)
– А вы к какой версии склоняетесь? – подал голос Матвей.
– Я не верю ни в одну. Муж у нее тюфяк был, ей ноги мыл и воду пил, обожал ее безмерно. А благотворители… чего ей делить-то с ними было? Какой профит с больных детей? Да и насчет неадекватов с наклонностями… Кто на наш контингент польститься-то, господи. Я думаю, надоело ей просто все. Заринск этот паршивый, запах говна и манной каши… Некоторые так делают. Просто закрывают за собой дверь.
«Ну конечно», – мысленно съязвила Женя. Вслух же сказала:
– После нее остались какие-то… Вещи, документы?
– Что-то забрали люди из милиции, когда она пропала. И часть вещей взял муж.
– А здесь, в самом интернате что-то осталось после нее? Какие-то методологические, дидактические материалы?
Заведующая пожала пухлыми плечами:
– Весь отдел методической литературы обновлялся еще в конце нулевых. Думаю, если что и было, мы просто выкинули.
– Вы позволите взглянуть?
Заведующая подумала несколько секунд и с явной неохотой кивнула. Она проводила их в небольшой кабинет на втором этаже, расположенный недалеко от своего собственного. Кабинет был хорошо отделан – светло серые стены, широкие молдинги по потолку, отреставрированный старинный паркет. На стене красовался портрет Амалии Зельдович, в не лишенных изящества деревянных шкафах стояли шеренги книг. Женя пробежалась глазами по корешкам – ничего особенного, справочники, монографии по психиатрии, учебники; отдельно были сложены брошюрки с приказами и инструкциями. Женя полистала одну, положила обратно на полку.
– У Амалии не было своего личного архива..? Может быть…
Но заведующая тут же покачала головой и коротко ответила:
– Нет.
Она скрестила руки на груди, и Жене стало ясно, что ничего более от нее не добиться.
Они с Матвеем вышли на улицу и оба синхронно глубоко вдохнули – в интернате, несмотря на всю вылизанность и чистоту, царил тот казенный затхлый запах, присущий всем богадельням. Из леска наносило густым одуряющим запахом молодой листвы, небо совершенно очистилось от облаков, сияя чистой синевой. К входу в здание шла пожилая плотная женщина с совершенно белыми волосами, с которых косынка сползла на шею. Она остановилась и беззастенчиво уставилась на Матвея.
– Нездешние?
– А вы как догадались? – улыбнулся он.
– Лощеные больно, – бабка пошарила кармане своего синего рабочего халата. – Из города? К Ирке ходили?
– Ирка это…
– Заведка. Дура дурой, простигосподи. До Амалии ей как до неба.
– Амалии Зельдович? – насторожилась Женя. – Вы знали ее?
– А то как же, я тут сколько нянечкой тружусь. При ней порядок был, во какая баба была, кремень! – старушка потрясла кулаком перед своим лицом. – Умная, жесткая. И детей как след лечили, а не как щас – валяется овощем в памперсах, да и ладно!
– Лечили? Успешно? – Женя сделала стойку.
– А то ж. Кому-то и диагноз сняли и отправили в обычный детдом.
Женя с Матвеем переглянулись.
– Вы знали ее мужа? Он в Заринске живет? – спросил Матвей.
– Да кто ж его не знает, местного дурачка! После того, как Амалька пропала, совсем свихнулся. Носится все со своим памятником… Хочет ей памятник в городе поставить!
Матвей выспросил у словоохотливой нянечки, где живет муж Зельдович, и они отправились к машине, стоящей за забором сбоку от фасада здания. Он уже взялся за ручку двери, когда Женя посмотрела поверх его головы и произнесла:
– Там кладбище, кажется.
Матвей обернулся:
– Пошли посмотрим!
Прямо за интернатом, метрах в десяти, были натыканы куцые бедные могилки. С другой стороны к ним подступал жидкий весенний лесок. Женя насчитала всего пятнадцать могил. Памятники вызывали жгучую жалость и тоску – некоторые были кустарно сделаны из подручных материалов. Один памятник неизвестный умелец сварил из кривоватых металлических емкостей, очевидно, какого-то промышленного назначения, второй сколотили из ящиков и сверху прикрепили крест из проволоки. Только на двух могилках Женя увидела фотографии, обе ужасного качества – выцветшие, с размытыми очертаниями. На одном она увидела ребенка с крупной деформированной головой, смятой, словно горшок у плохого гончара. Маленькие косые глазки, редкие волосенки на крупном черепе. На пирамидке памятника трепыхалась от теплого ветра выгоревшая до серого цвета гвоздика из ткани.
– «Наденька Солнцева», – прочитала она на табличке. – «Прости нас, ангел».
– Бабушка табличку прикрутила, – послышался голос сзади, и Женя едва не подпрыгнула.
Около них стояла давешняя нянечка.
– Родители ее алкаши были. Да и вся семья там такая. Она слепая и глухая родилась, как потом выяснилось. Мать от нее в роддоме сразу отказалась, даже диагноза не дождалась. Сюда вот попала, совсем отсталая была. Амалия ею много занималась, учила разговаривать.
– Разговаривать? – удивился Матвей. – А как же..?
– Есть методики и для таких детей, – кивнула Женя. – У нее получилось?
– Получииилось, – с нажимом протянула старушка. – Амалька умная была, к ней таких деток везли со всей России. Разговаривают они, правда, жутковато, как из живота звук идет. Но вы б видели, как родители радовались, когда слышали первое слово своего глухонемого ребенка! Они ж как чудо это считали. Надю Солнцеву она сама взяла, из другого города привезла. Она ласковая такая была, ко всем липла. И то понятно – она ведь только через руки этот мир и понимала. Амалька с ней долго возилась, слепоглухонемые ведь, если не заниматься ими, все отсталые. Вот вытащила ее, даже книжки читать научила, которые со шрифтом брайля. Только у девчонки диагнозов куча была, все равно померла она. Скоропостижно. А потом бабушка ее приехала, разыскала ведь! Очень плакала, каялась перед внучкой. Побоялась сразу забрать ее из роддома, испугалась, что не справится. Дочка-то ее с зятем непутевые, их бы досмотреть. Это она фото сделала, у нас с утренника фото сохранилось, она увеличила и вот прикрутила. Я за могилками-то присматриваю, траву дергаю.
Старушка подперла щеку кулаком и грустно уставилась на могилку, а они распрощались со словоохотливой нянькой и поехали к мужу Амалии.
***
Нестор Зельдович жил в желтой линялой трехэтажке, во дворе которой громоздились дощатые разваливающиеся сараи. В подъезде пахло сухим деревом и тем особенным запахом, который бывает в домах, где живет много пожилых людей. Нестор оказался высоким худым стариком с бритой головой и сизым подбородком. Он очень обрадовался, когда Женя объяснила, что они пришли поговорить о его почившей жене.
– Ах ты ж, господи, радость-то какая! Я знал, знал, что вклад Малечки в науку оценят! Наконец-то оценят!
В квартире его царил страшенный бардак – прямо на полу стояла тарелка с засохшей едой, валялись какие-то бумаги, кучей была свалена одежда, на которой спала маленькая лысая собачонка.
– Сохранились ли какие-то работы Амалии? Монографии, методички.?
– Да, да! Я ходил в Заринский ПНИ, где Малечка работала, писал в министерство образования, это ведь ценнейшие наработки! Но меня никто не слушает, представьте!
Нестор всплеснул руками.
– Вы можете… – горло Жени мгновенно пересохло, и она сглотнула. – Можете нам показать?
– Конечно, конечно! – Зельдович суетливо вскочил с кресла, открыл ящик старого советского серванта, откуда мгновенно посыпался всякий хлам.
– Вот, – он протянул ей две небольшие брошюрки машинной печати, прошитые вручную.
На обложке одной из брошюрок чернели крупные цифры «38-15» и ниже был напечатан мелко текст.
Женя жадно открыла в середине, наугад, пробежалась глазами, и брови ее поползли вверх.
«п 1-8. Запись на аудиокассете с зацикленной фразой «Бумажки. Под кроватью грязные бумажки». Включать минимум на 10 часов, лучше больше, на сон пациента – не более 5 часов»
п.1-9. Не кормить. Только вода.
п. 1-1. Не кормить. Без воды.
п. 8-3. Цветовая коррекция. Реквизит – дохлые мыши, давность трупа не менее пяти дней. Подойдут кроты и крысы. Повязки прикрепляются на глаза пациента, не менее двух дней. Попытки снять повязку пресекать.»
– Господи… – пробормотала Женя.
Не удивительно, что методику, которую рассылал муж Амалии в министерство образования и в интернаты, восприняли бредом сумасшедшего. Может, дама тронулась умом в процессе своих изысканий? Но ведь она видела запись на кассете. Женя посмотрела на обложку: «Методика коррекции когнитивных способностей у пациентов с глубокой умственной отсталостью. 38-15».
– Вы можете дать нам эти брошюры? – подняла она глаза на Зельдовича.
Тот в испуге заломил руки:
– Нет, что вы! Нет! Они в единственном экземпляре!
– А сфотографировать разрешите?
Нестор с сомнением посмотрел на Женю:
– Зачем вам?
– Я – коррекционный педагог. У меня есть связи в университетах и ПНИ. Возможно, я смогу поспособствовать распространению методики Амалии Марковны.