Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 14)

И тут старуха заворочалась на печке, приподнялась и говорит Анне:

— Кто эт такой, Нюра? Про Ваню спрашивает.

Та успокоила свекровь, что, мол, товарищ при должности, пришел, чтоб Ивану хорошую характеристику дали.

А та с печки-то слезла и пошла на меня:

— Что с Ваней, ирод? Что вы с ним сделали? Сэвэн не ест который день! С Иваном неладно, Нюрка! Он врет тебе!

Она ткнула в меня своим артритным пальцем, похожим на палец ведьмы, и я попятился к двери, наскоро прощаясь с Анной. Мне совсем не хотелось сцены с сумасшедшей старухой. Я выскочил из избы, но бабка ринулась за мной, причем довольно резво для своего почтенного возраста, и схватила меня за рукав. Она и потащила в глубь небольшого сада.

— Иди глянь! Глянь на сэвэн!

Я невольно подчинился. Старуха привела меня в густо заросший кустарником и яблонями местечко, где на большом пне стоял большой ящик такой, вроде борти на пасеке, сколоченный из необработанных досок. Старуха, что-то бормоча по-мордовски, открыла небольшую дверцу, и я невольно вгляделся в нутро ящика. Там сидела большая кукла размером с годовалого ребенка, свернутая из старых тряпок. Ну, то есть тело — руки и ноги — были из грязного замызганного тряпья. А вот голова… Не знаю, из чего ее сделали, но материал походил на воск, и лицо было довольно искусно вылеплено. Не особо тонко сделано, на поверхности воска четко выделялись следы пальцев, грубоватая работа, но в чертах куклы угадывались черты Ивана Бабурина.

Дно ящика устилали мелкие косточки — очевидно, по большей части птичьи, но было и несколько мослов от коровы. Поверх лежал раздавленный воробей и кусок основательно протухшего мяса, облепленный зелеными крупными мухами.

— Сэвэн! Сэвэн не ест!

— Мама, оставьте его в покое! — послышался окрик от дома. К нам спешила Анна.

Бабка залопотала что-то по-мордовски, и Анна начала ее в чем-то убеждать, мешая русские слова с мордовскими и указывая рукой на мою машину.

— Простите. Мама тут развела… — Анна смущенно кивнула на короб. — Это ерунда, старые мордовские сказки, содяце ей велела… Я не мешаю, пусть делает что хочет, старая уж, ум за разум…

— Что с ним?! — снова взвизгнула старуха.

Я вырвался из ее цепких рук и поспешил к машине.

По приезде я доложил Каманину все как есть и предложил считать меня сумасшедшим и пригласить другого специалиста. Больше меня к Ивану не допускали и около его дверей выставили пост вооруженной охраны, а через несколько дней Каманин сообщил, что переводит пациента в другой госпиталь. Какой другой, он не пояснил, а через пару месяцев от знакомого я узнал, что Ивану присвоено звание героя Советского Союза посмертно.

Генка забыл про свою камеру и слушал деда, приоткрыв рот.

— А что это было — эта кукла? Она типа кормила ее?

— Потом уже через знакомых я вышел на одного профессора-фольклориста, поспрашивал его осторожно… Он и рассказал, что по старинным мордовским поверьям болезнь наступает из-за того, что в человека вселяется дух этой самой болезни. Вроде как одержимость. И чтоб его выгнать, колдуны, или содяце на их языке, так лечили людей. Делали куклу, сэвэн на их языке, и просили духа выйти из тела болящего и войти в куклу. А чтобы задобрить духа, сэвэн нужно было кормить. И если она ела, это означало, что болезнь оставила человека и вселилась в куклу.

— Но ведь Ивану было уже много лет, зачем она продолжала кормить ее? Он же выздоровел?

Старик вздохнул и потыкал ложечкой в кусок торта.

— Я много думал про это, и окончательного ответа у меня нет. Но для себя решил вот что — болезнь Ивана была не просто серьезной, она была смертельной. Он умер бы со стопроцентной вероятностью, у него не было ни одного шанса. А это уже не вопрос выздоровления, это уже как… ну, вытащить человека с того света. Вот содяце его вытащила, да только одной ногой он все равно будто был в могиле, и бабка эту его жизнь поддерживала, поддерживала связь души и тела. И когда он очутился в тех обстоятельствах, когда точно должен умереть, эта связь разорвалась окончательно. Тело-то есть, душа есть, а связь между ними слабеет. И душа мается, не может уйти туда, где ей давным-давно место. Но это только мои фантазии, я ж, Гена, врач, ученый. Меня вообще всю жизнь учили, что никакой души нет, а есть диалектический материализм и функции центральной нервной системы.

Дверь приоткрылась, и снова показалось недовольное лицо пергидрольной женщины:

— Гена, у тебя совесть есть? У отца юбилей, в конце концов!

Старик тронул внука за локоть:

— Ну, иди в самом деле, поздравь!

Когда Гена ушел, старый врач задумался на несколько минут, глядя в окно. В этот февральский вечер неожиданно расступились плотные облака, и там, в извечной вышине, засияли такие ясные и такие недосягаемые звезды.

— Ну блин, круто..! А я сначала подумал, что этот Бабурин — вампир.

Настя покивала:

— Я тоже. Дальше читаем?

Я придвинулся к ней ближе:

— Конечно!

Ямы в лесу

Симаков, директор лесхоза, чертыхался, просматривая записи с видеоловушек. На экране монитора возникла полная, круглая, как колобок, старуха, повертела головой и кинула два объемистых мешка в небольшой овражек.

— Опять бабка Ломакиных мусор в лесу свалила! — сказал он Алексею, экологу. — Зараза старая. Уже и штрафовал ее, курицу, и ругал на все село, хоть бы хны!

Алексей рассеянно кивнул, не повернув головы — он смотрел на кабанов, попавших на видеоловушку, и делал пометки в тетради. Симаков запустил последнее видео, снятое, когда ловушка сработала на движение. Глядя в полглаза, он сложил в сумку пустые контейнеры из-под еды и сгреб бумаги на край стола.

— Давай сворачиваться, Леш, — зевнул он.

— Угу, — эколог так и не оторвал взгляда от своих кабанов.

Симаков ускорил видео, в котором отображалось море листвы, колышащееся от легкого ветерка.

— Ну и че… — бормотал он по своей привычке разговаривать с самим собой. — Че сработала то, нихрена нет… Птица, что ль, пролетела…

И вдруг Симаков выпучил глаза, подался вперед и прилип к экрану.

— Да ладно! Не может быть… Елки-палки..!

Алексей усмехнулся, не оборачиваясь:

— Чего там? Мусор Камазами сгружают?

Но директор лесхоза уже свернул видео, захлопнул ноутбук и сорвался с места, тряся толстым животом.

Симаков, отдуваясь, слез с велосипеда, спешился около дома Сереги Кривцова. На шум вышла жена Сереги, Варя — тонкая, беловолосая, больше похожая на девочку-подростка, нежели на зрелую женщину.

— Ты чего тут, Петр Иваныч..? — она остановила на нем большие, полные тревоги глаза.

— Мужа позови, — как можно спокойнее произнес он, стараясь унять бешеное сердцебиение.

— Случилось чего?

— Да надо покалякать. У нас тут ветеринар в запой ушел.

Варя окинула недоверчивым взглядом директора лесхоза и ушла в дом. Вскоре на пороге появился Сергей, на ходу закуривая:

— Ну, чего?

— Пойдем, поболтаем, — мотнул головой Симаков и многозначительно посмотрел на окно, в которое выглядывала Варя.

Сергей привез Варю из города, и поначалу все удивлялись, что городская симпатичная девчонка приехала в Сокольское, в эту глушь, коровам хвосты крутить. Он работал зоотехником на ферме, и местные тут же принялись судачить, что долго их брак не продержится. Но Варя оказалась такой наивной, простовато-доверчивой, казалась сельчанами даже глуповатой, и все единодушно решили, что жесткий, крутого нрава Сергей ей отличная пара. Такая мягкотелая, недалекая бабенка потеряется в жизни, не сможет без твердой руки. Говорили, что сгоряча он ее даже поколачивал, но сама она никогда никому не жаловалась.

Они пошли по деревенской улочке, полнившейся запахом сирени. Май был на исходе, и в Сокольском все цвело пышным цветом. Сыто гудели шмели, впиваясь в сердцевину цветков яблони, устало стрекотали кузнечики.

Они дошли до старого воротного колодца с лавочкой, сели. Симаков достал из плоской наплечной сумочки планшет и нашел то самое видео.

— А ну-ка, посмотри…

Пару минут на экране была только листва и игра теней и солнца, но вскоре в кадр вошел мальчик лет пяти. Плотненький, как и все малыши его возраста, он был одет в одни спортивные трикотажные штаны. Осторожно ступая босыми ногами, присел около небольшой впадины, наполненной дождевой водой, зачерпнул пригоршню и принялся оттирать грудь, заляпанную в чем-то буро-коричневом. Вода, перемешанная с грязью, потекла на штаны, когда-то очевидно бывшие светлыми, а теперь все почерневшие и замызганные внизу глиной. Умывшись, мальчик посидел какое-то время на корточках, потом опустился на четвереньки, словно собака, и опустил голову в траву, будто принюхивался. Он ползал туда-сюда на четырех конечностях, перемещаясь в кадре без всякой цели. Наконец поднялся на ноги и замер с приоткрытым ртом. Сергей продолжал сосредоточенно смотреть в экран, но мальчик не двигался. Симаков ускорил видео в несколько раз — изображение стало дерганым, мельтешили листья деревьев, которые трогал ветерок, стремительно, словно в немом кино, пролетали птицы, но мальчик продолжал стоять неподвижно, лишь изредка чуть поворачивая голову и двигая кистями рук.

— И так пять часов, — сказал Симаков. — И еще странное — штаны.

Он приблизил изображение, и стало видно, что спереди ткань штанов вместе карманами отвисает.

— Вишь, задом наперед, что ли, надето? Такие карманы вроде как на заду должны быть.