Ульяна Каршева – Тайны старого дома (страница 7)
Вошли в барак — Нина оглянулась на входную дверь. Марья Егоровна её оглядку сразу поняла и закивала:
— Ничего… Ничего. Сейчас Коля зайдёт и закроет всё, как надо. А я уж с тобой. До комнаты провожу, чтобы всё чин по чину было.
Сначала, в первые секунды, Нина даже обозлилась на назойливую управдомшу. Сейчас бы побыстрее оказаться дома, посмотреть, что с Санечкой, а эта лезет следом — нафига она тут нужна?!
Но выяснилось, что приставучая управдомша в некоторых случаях — это очень даже неплохо. У двери в комнату Нина чуть не заплакала, когда поняла, что ключ положила в задний карман домашних штанов. Чтобы его вытащить, надо удержать Санечку в неловком положении. Марья Егоровна, пусть и донельзя взволнованная, но сообразила сразу:
— Где ключ-то у тебя?
И вынула его, открыла дверь.
Нина с ребёнком на руках остановилась в «прихожей». Полная растерянности, она не знала, что делать дальше. Зато знала управдомша. Она кивнула на занавески между сервантом и шифоньером, прятавшими основную комнату, и сказала:
— Дочка-то спит? Садись на кровать.
А дальше Марья Егоровна энергично принялась разбираться с кухонькой Нины: поставила чайник на электроплитку, нашла чашки. Пока Нина неловко раскачивалась на кровати, словно младенца укачивая Санечку, горячий чай был готов.
Чашки на троих управдомша поставила на табурет и поднесла к кровати.
— Ты не бойся, — уже вполголоса заговорила она. — Ты его вовремя догнала… Мальчонка просто ослабел. Скоро придёт в себя. Только спать будет долго…
Нина мгновенно вынырнула из остолбенелого безразличия.
Что?
Так это не псих, которым её пугали?
Всматриваясь в глаза управдомши, она вытолкнула слова:
— Вы сказали, что после полуночи по коридору…
Марья Егоровна вздохнула и присела рядом, на кровать. Протянула руки.
— Дай его. Подержу, пока чаю пьёшь, греешься. Да и расскажу всё.
Нина помедлила, но Санечку передала.
— Но вы расскажете…
Хотела сказать угрожающе, но крупная дрожь, передёрнувшая всё её тело, заставила выговорить чуть не плачуще. Марья Егоровна вновь вздохнула.
— Ты не злись, что всё не рассказали сразу. Ты человек новый. Не понять тебе сразу. Подумала бы ещё, что в психушку попала… Ну, так вот…
Обе подняли головы: дверь в комнату открылась — вошёл тот самый Николай.
— Сынок мой, — объяснила управдомша. — Младшенький.
Николай хмыкнул и взял с табурета третью чашку. Выглядел он точно не на слово «младшенький». Скорее на слово «медведь». Мало того — высокий, так ещё и сутулый, будто широкие плечи слишком тяжелы и пригибают мужчину к земле своим грузом. Лицо его Нина рассматривать не стала. Не до того. Хотелось в первую очередь узнать, что с Санечкой и как его привести в чувство.
Марья Егоровна начала именно с этого.
— Сыночка своего не трогай. Разве что на руках время от времени носи. Утром проснётся… как ни в чём не бывало. Говорю же: ты его поймала вовремя…
Она помолчала, мелкими глотками отпивая из чашки всё ещё горячий чай. Николай садиться не стал. Оглянувшись, он отошёл к кухонному столу и слегка прислонился к его краю, тоже отпивая из чашки.
— Началось это давно, — мрачно сказала Марья Егоровна. — Дети поначалу, а потом уж и взрослые. Вдруг начали убегать из дома. Если родители успевали заметить, что ребёнок встал ночью по нужде и не вернулся, да ещё в доме его нет, могли и найти его. А если не находили… — Она тяжко вздохнула. — Первых находили именно в лесопарке… Помню, у кого-то из жильцов собака была — овчарка, её по следу и пустили. А уж потом сами в лесопарк бегали, если дети снова пропадали. Нет, живыми они оставались, да только долго в себя не приходили. Бродили, как будто забыли, что у них и родители есть, и друзья. Не играли. кушать их приходилось заставлять — сами будто и забывали, что надо поесть. И не спали. А когда одного ребятёнка сводили к врачам, а те прописали снотворное — лёгкое, то он-то засыпал, но просыпался с криком. А если успевали на полдороге перехватить… Это уж когда поняли, что странное происходит… Хватало малому или малой проспаться, а утром только голова может болеть. Ну и ввели правила…
Марья Егоровна замолчала, задумалась, глядя на чашку в руках Нины и не видя её.
А Нина, не отрываясь, смотрела на Санечку, которого та обнимала, и чувствовала, как болит голова от взрывающихся вопросов. И которые из них задавать первыми?
Но Марья Егоровна погладила мальчика по голове, а потом снова заговорила:
— Спрашивали их потом: что, мол, выйти-то на улицу заставило? А они все, как один, твердят только одно: пока спали, позвали их. Кто, спрашиваем, позвал? А они и сами не знают. Только плакать начинают, когда спрашиваешь… А после детишек, за которыми стали следить жёстче да строже, из барака старики уходить стали. Хорошо — начали уходить из тех семей, где не одинокие жили. Тоже всполошились. И тогда начали закрыться изнутри, хоть раньше такого не было. Раньше-то — закрыли дверь в барак, да и хватит того. А тут все обзавелись замками да щеколдами.
— Мам, ты предупредить не забудь, — подал голос Николай.
— Ах, да, — и в самом деле спохватилась Марья Егоровна. — Ты, Ниночка, теперь на замок свой не надейся. И на щеколду тоже. Если раз позвали, будут звать постоянно. Теперь тебе придётся купить навесной замок.
— Почему навесной? — с недоумением спросила она.
— Этот, который уже у вас есть, он хлипкий. Дёрнешь разок — вылетит. И щеколду сынишка твой откроет легко. А от навесного замка ты ключ спрячешь, как только дверь запрёшь. И ребёнок твой дома останется. Стучаться он в дверь, конечно, будет. Но и ты проснёшься вовремя. Как проснёшься — сразу и ребёнка буди. Он ведь, сердешный, спать на ходу будет. Как сейчас. И во сне бежать захочет, тыкаться в дверь будет. А тут ты его разбуди, а потом, по второму разу, его уж никто звать не станет. И уснёт до утра.
Нина подняла глаза на дверь. А как же вешать тот навесной замок? Там же нужны, наверное, ещё какие-нибудь детали для двери?.. Она постепенно оживала, сама чувствуя это странное возвращение к нормальной жизни. И появлялись новые, уже обыденные вопросы, которые служили для приспособления к новой, неожиданной для неё и её детей жизни.
А Марья Егоровна, отдохнув от долгого рассказа, добавила:
— Ты, вон, спрашивала — мол, почему не рассказали сразу, а придумали алкаша которого-то… Да кто ж в уме и здравой памяти поверит в этакую дурость-то? А в алкаша-скандалиста верили все… Только как твой Санюшка вышел из комнаты? Ты сама-то не забыла ли дверь-то закрыть до сна?
Нина вспыхнула от негодования. Но Николай опередил её чуть не сорвавшийся с губ вопль: «Да вы с ума сошли, что ли?! Как это — забыла?!»
— На щеколду закрывали, да? Мать, вон там табуретка стоит, рядом с дверью. Низкая такая. Мне кажется, парнишка встал на неё, да и открыл щеколду.
И обе женщины уставились на низкую табуретку.
— Когда Санька просился в туалет, я оставляла ему ведро. Но темноты он побаивался, — медленно сказала Нина, не сводя глаз с табуретки. — И я оставляла ему её, чтобы он вставал на неё и включал здесь свет. Да, придётся навесной…
— Завтра утром приду и сделаю, — спокойно сказал Николай. — Вы идите спать. В эту ночь он больше не проснётся, не встанет. Не беспокойтесь. Но, если боитесь, закройтесь как обычно. Но уже не только на щеколду, но и на замок. Если вдруг и встанет, щеколду откроет, замок выламывать будет — ну и встанете на шум сами. Всё? Спокойной ночи.
Марья Егоровна с сожалением отдала Санечку Нине и встала с кровати.
Нина закрыла за ними дверь, как и предупредил Николай, и осторожно проникла в комнату, где спала дочь. Анютка не проснулась. При тусклом свете ночника Нина поискала глазами часы и вздохнула: второй час уже. Ладно — не надо идти на работу. И уложила Саньку на его кушетке. Ещё подумала: может, привязать его? Но криво усмехнулась: глупо… Вышла в кухоньку, включила свет и перемыла чашки.
Вернулась и села на своём диване.
Надо бы подумать…
Странно, что Марья Егоровна не упомянула о мутных светящихся столбах. И те, кто убегал из барака, тоже промолчали о том. Или они не знали?.. Не видели? Надо будет завтра допросить Саньку, кто его звал и чьими голосами, а ещё — что он видел и с чего вдруг выбежал из дома…
И скорчилась, сидя на краешке дивана, закрыла лицо руками, беззвучно заплакала.
От мужа ушла, чтобы детей защитить.
А теперь вляпалась во что-то страшное именно для них — для сына и дочери.
Может, это… кара? Расплата, что разбила семью?
Может, родители были правы — и надо было растить детей в полной семье? Ну и что — бил? Зато живы все… А сейчас…
Изнутри возразили: в этом бараке, только здесь, на втором этаже, живут восемнадцать семей — по рассказам Марья Егоровны. Привыкли же. Приспособились. Живут. А ты, Нина? Сумеешь закапризничать и пожаловаться родителям, что тебя в этом бараке не всё устраивает? Чтобы родные снова принялись за поиски нового, более защищённого жилья? Всех своих задёргаешь…
Она шмыгнула носом и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.
Да, завтра этот Николай сделает ей второй замок на дверь. Укрепит, чтобы никто в комнату и из комнаты не выходил. Что такого-то? Вместо того чтобы закрывать щеколду и закрываться на встроенный замок, надо будет запираться только на один.
Вытерев слёзы, Нина легла и потянула на себя одеяло… Долго не пролежала, вскочила и побеждала проверить Санечку. Склонилась над ним. Тот, под одеялом, лежал тихо. Но главное — уже не был таким прохладным и даже холодным, когда она впервые подняла его с земли в лесопарке. Согрелся. Да и чувствительно засопел, как бывало всегда, когда сын всего лишь в пижамке, а то и босым возвращался из кухоньки… Взять на руки? А вдруг разбудит его?