Ульяна Каршева – Тайны старого дома (страница 4)
А когда очнулась от невольной дремоты под тёплым солнцем, удивилась: опершись на трость, толщиной больше похожую на посох, за играющими детьми наблюдал старенький священник. Он был небольшого росточка, почти незаметный в своём сером на солнце одеянии. Неудивительно, что на него не обращали внимания не только обычно остроглазые дети, но и няня Галюшка.
Нина, кажется, всего на секунду отвела взгляд от священника, ища слишком громко визжавшую Анютку. За это время старенький священник ушёл.
Глава 2
Но на улицу она всё же побаивалась выходить. Во всяком случае — слишком часто.
Пока осваивалась в доме.
Нумерация комнат в бараке начиналась с их стороны. Не с внутреннего коридора, потому что в общем коридоре, по бокам от входной двери в барак, имелись ещё две комнаты. Комната, временно принадлежавшая Нине и её детям, числилась под номером «два». Сосредоточенная на детях, быстрее, чем она, привыкавших к новому месту их обитания, Нина поначалу не обращала внимания, сколько комнат вообще располагалось в «её» коридоре. Мельком видела лишь, что сам коридор тупиковый, без окон и заканчивается недалеко. Именно так — недалеко. Ну и привыкла, что в нём всегда темно. Ей-то и соседям напротив легче: свет к ним, как дневной с балкона, так и от двух лампочек, шёл из общего коридора.
Когда она освоилась с житьём в комнате и перестала зацикливаться на страхе перед появлением бывшего, начала вникать и в жизнь соседей. И тогда всегда тёмный тупик в коридоре перестал вызывать в ней тревогу, а лишь некоторое опасение: тёмный же — и неизвестно, что в этой темноте скрывается. А вдруг там бывший муж затаился…
В другом коридоре видела, что там тоже тупик и тоже темно. Но тот тупик был дальше и не так пугал, как здешний, из своего коридора. А потом придумала: именно в её тупике живёт тот псих, из-за которого после двенадцати ночи никто не выходит во двор. Глупая мысль заставляла смущённо улыбаться: а как же здесь справляют Новый год? Но помалкивала и жила дальше.
Постепенно высвобождаясь из сковывавших её цепей длительного стресса, Нина знакомилась с соседями, потихоньку открывая для себя замкнутый мирок барака. С первым этажом она, естественно, не общалась. Больше всего в знакомстве с соседями ей помогали дети: общаясь со своими друзьями по группе няни Галюшки, в лёгкой болтовне они делились потом с матерью информацией и об их родителях, и Нина робко начинала расширять круг общения. Особенно старался Санька, болтавший о своих друзьях и их родителях, да и о делах внутри барачного сообщества.
Не отставала и Анютка.
— Мам, здесь у всех кошки есть! — убеждённо рассказывала она. — А почему у нас кисы нет? Давай возьмём! В другом коридоре, у Хворостовых, кошка с котятами. Они уже взрослые. Пять штук было! И только два котика осталось! Мам! Тётя Хворостова сказала, что тебя подождёт, когда скажешь, что берёшь, а потом раздаст кому-то другому. Мам!
— Вот разберёмся с обстановкой в комнате, — пообещала Нина, — да как придумаем для котёнка своё местечко здесь — так и возьмём. Договорились?
— А вдруг этих двух уже заберут? — проворчала Анютка.
Про себя Нина решила, что котёнка брать не будет. И так — беспокойства выше головы. Но, задетая дочкиными словами «у всех есть», невольно стала приглядываться к представителям кошачьего племени в бараке. И испытала глубокое изумление, когда поняла: Анютка-то права. Здесь в каждой комнате проживали коты и кошки! А порой и в количестве двух-трёх голов!
А потом, дня через три после разговора с Анюткой, к ней подошла Марья Егоровна и небрежно поинтересовалась:
— Котята вам не нужны? А то у Хворостовых последние двое остались. И у тебя детишек-то двое. Неплохо бы — для них-то…
Слегка ошарашенная, Нина всё же кивнула:
— Дня через два, ладно? Купим лоток — и…
— Да разве ж оно обязательно… — пробормотала Марья Егоровна и, вздохнув, вышла из комнаты Нины.
Следя за тем, как медленно закрывается дверь, Нина вдруг подумала, как странно прозвучала последняя реплика управдома. В интонациях женщины отчётливо слышалось недовольство. Но оно, скорее, относилось к самой Марье Егоровне. Та сердилась не на Нину (да и за что бы?). Она еле удерживалась от злости на себя. Будто и хотела рассказать новосёлке что-то необходимое для жизни в бараке, но так и не решилась. И это выглядело странно: про себя Нина давно утвердилась в мысли, что управдом — дама пробивная и жёсткая. Что, если надо, танком попрёт, но своего добьётся. Да и сказанёт напрямую, если решит, что необходимо.
Хм. Что же ещё, как минимум — странного и опасного, происходит в бараке? Ну, кроме полуночных прогулок по коридорам того психа…
Пока Нина поняла только одно: ей не говорят чего-то напрямую, думая, что она не поверит. Но… ведь это опасно — не знать…
Размышляя об этой странности, Нина вспомнила о котятах, на приобретении которых настаивала Марья Егоровна, и озадачилась ещё больше: а котята-то каким боком к неведомой опасности? Или управдомша переживает, что котята останутся неприкаянными? В смысле — Марья Егоровна всего лишь помогает тем самым Хворостовым? А она, Нина, начинает придумывать больше того, что надо бы?
Минут пять поломав голову над новой барачной тайной, Нина принялась мыть посуду, что всегда её успокаивало, даже если мыть её сейчас приходилось в отдельном тазике — сначала в воде, пенной из-за моющего средства, а потом споласкивать — бренча носиком рукомойника.
Но твёрдо решила: несмотря на все заморочки, одного котёнка она возьмёт. Хотя бы на радость детям. А в мыслях занозой засело: обычно-то и берут одного. Почему же Марья Егоровна настоятельно рекомендует взять двух котят? И снова вспоминала подсмотренное: ни одной комнаты, кажется, в которой была бы только одна кошка. Везде от двух и больше. Всё-таки… странно.
Правда, приходила Марья Егоровна с вопросом о пристройстве котят после обеда, так что мытьё посуды успокоило Нину, как она и хотела. А поскольку помнила о том, что через несколько минут надо сесть перед ноутбуком и продолжить работу, она затем и забыла о странном всеобщем увлечении кошками в бараке.
К вечеру Нина закрыла ноут и принялась за приготовление ужина. Ещё через полчаса няня Галюшка привела детей и сердечно распрощалась с ними и Ниной до утра.
Всё как обычно. И дети привычно погремели носиком рукомойника, пока мама заранее разливала горячий чай, чтобы остыл, а потом оба бросились к своим спальным местам, чтобы полюбоваться на любимые тайники, превращённые в сундуки с детскими сокровищами.
Ужин.
Потом — час игр. Игр странных, потому что пока она бегала к коридорному крану за водой, Санька успел залезть на шифоньер и спрятался там, наверху. Анютка же радостно залезла в недра того же шифоньера и нетерпеливо (постукивая в стенки) ждала, когда мама обнаружит, что дочка куда-то девалась.
Час телевизора. Мультики перед сном.
Уложив детей, по новой традиции Нина присела у их изголовья (на кушетке и кроватке спали голова к голове) и принялась читать им сказки Пушкина.
Завтра — будний день. Почти машинально читая звонкие строки стихотворных сказок, Нина мысленно намечала себе примерный фронт будущих работ, одновременно следя за детьми.
Первой уснула Анютка. Нина давно заметила, что негромко произносимые ритмичные слова действуют на дочку усыпляюще.
А вот Санька сегодня беспокойный: то и дело вертится на своей кушетке, из-за чего спальное ложе, хоть и крепкое, но ведь старое, постоянно поскрипывает… Пару раз, отрешившись от мыслей о завтрашней работе, Нина замечала, что сынишка лежит с открытыми глазами и будто прислушивается к чему-то. Причём у Нины появлялось отчётливое впечатление, что вслушивается Санька не в её голос…
Соседи за тонкими стенами говорят негромко. Телевизоры с обеих сторон работают тоже приглушённо. Нина знала — почему. В комнате общего коридора телевизор смотрит только жена Анатолия — сосед из «первой» комнаты, как и его жена Лиза, просил называть его по имени: разница в возрасте с Ниной небольшая. А в комнате слева, у Ларки, дети тоже уложены спать — школьники же, в начальную бегают — то ли в первый класс, то ли во второй. Вот и кладут мальчиков спать пораньше, в половине десятого. Отчего у них телевизор бубнит еле-еле.
Так к чему же прислушивается Санька?
Она даже прервала чтение и на цыпочках подошла к входной двери. Прислушалась сама. Пожала плечами. Вернулась.
— Мам, что там, а? — прошептал Санька, почему-то встревоженно ожидавший её возвращения — аж приподнявшись на локте.
— Тихо, — снова пожала она плечами, усаживаясь в изголовье обоих.
Санька ещё как-то странно заглянул ей в глаза, будто проверяя: а вдруг врёт?
Тогда, успокаивая его, она добавила:
— В коридоре вообще никого…
— Вообще? — даже удивился сынишка. И замолчал, лёг на спину, хлопая глазами на тёмный потолок. А через минуты маминого чтения вполголоса всё-таки закрыл глаза.
Мимоходом Нина пожалела, что не спросила у Саньки, кого слышал (или слушал?) он. Если слушал.
В паузах прислушиваясь к дыханию Санечки, Нина уже шёпотом дочитывала последнюю на сегодня страницу «Сказки о царе Салтане».
Перед тем как лечь спать самой, взглянула на часы. Около десяти вечера. Убрала сказки на нижние полки старенькой этажерки, тоже притащенной с общего балкона, воткнула ночник-кувшинку в розетку и выключила торшер.