Ульяна Громова – Его невольница (страница 35)
— Третий этаж, номер триста тридцать один. Коридорный проводит вас, — повёл рукой в сторону лифтов регистратор и уткнулся в свои бумаги.
Нас проводили в номер.
Не такой ощипанный, как у Энвера, вполне уютный, нейтральные цвета в отделке без ярких пятен, обычная обстановка: обычная полутороспальная кровать с тумбочкой, шкаф, стол и стул, телевизор на стене, телефонный аппарат для внутренней связи. На консоли и на подносе с высокими бортиками чайник, заварник, сахарница и чашка с блюдцем. За дверью — совмещенный санузел с ванной. Окна выходили во двор и были плотно зашторены.
— Думаю, это ненадолго, — сказал Энвер, оглядывая моё пристанище.
— Ты не был здесь? — спросила с удивлением.
— Не было необходимости. Да и нет у меня денег, Валя. Все мои счета арестованы.
— А как же покупки?
— Статья «прочие расходы» в бюро матери.
— Вот как… — я села на кровать. — И как ты теперь?
Энвер пожал плечами и присел передо мной на корточки, взял мою ладонь:
— Меня ждёт суд, мне долго ничего не понадобится.
— И ты так спокойно говоришь об этом?!
— Это гораздо лучше, чем то, как я жил последние годы. Я всё равно чудовище, всё равно виноват, потому что был малодушным. Ты сама всё ещё мне не доверяешь — я это вижу. Смотришь на меня так, будто я сатана, прикинувшийся ангелом… Хотя так и есть… — Он встал, отошёл к окну и, не оборачиваясь, продолжил: — Мне бы хотелось многое тебе объяснить, но я не чувствую твоего желания выслушать меня. Да и, честно сказать, пока ещё не совсем готов к длинной истории.
— Когда ты будешь готов?
— Когда ты будешь готова, — он повернулся. — Ты ещё долго будешь сканировать меня недоверчивым взглядом, препарировать все слова и отталкивать меня. Исповедь не имеет смысла, если её заранее воспринимают скептически.
— Ты мог бы дать понять хоть как-то, что мне не стоит тебя бояться, а вместо этого ты… в машине тогда…
— Я не мог.
— Но почему?! — я встала с кровати и не знала, куда деть себя.
— Из-за той роли, что отвёл тебе Кемран.
— Экскурсовода?
Энвер не посмотрел на меня, но его короткое молчание заставило почувствовать себя дурой.
— Наркодилера, — наконец, ответил. И что-то подсказывало, что он не то хотел сказать. — Переоденься, мы опаздываем на наше свидание, — сменил Энвер тему, добавив в интонацию лёгкости.
— Куда мы пойдём?
— Посмотрим на национальный вид спорта — киркпинар, и поужинаем на открытом воздухе.
Впервые слышала название этого вида спорта и уж точно первый и последний раз смотрела столь странную борьбу. Облитые маслом мужчины с прекрасными атлетическими телами, все как один в штанах из шкур буйволов, тоже скользких от масла, изо всех сил пытались повалить друг друга на траву.
— Это национальная борьба… — рассказывал Энвер, пока я морщилась от того, что видела — некоторые зачем-то засовывали противнику в штаны руки.
— Зачем ты привёл меня сюда? — я снова поморщилась. — Не самое приятное свидание… — пробурчала я.
Но Энвер услышал:
— Я думал, девушкам нравится смотреть на сильных мужчин.
— Ты насмотрелся фильмов о боях без правил? Или хотел показать мне, что тебя, как ты не ускользал, Кемран взял за причинные места так же, как эти «спортсмены»… — я пальцами заключила слово в кавычки, — …друг друга?
Всё так и выглядело. Скользкое тело и штаны из грубо выделанной кожи не позволяли противникам сделать это как-то иначе, а как объяснил Энвер, соперника нужно уложить на спину и удержать. Не скажу, что борьба не увлекла меня, но смотреть, как мужики лезут в штаны друг другу, поначалу было неприятно, и то как морщились, сцепляя зубы, поверженные, вызывало спазм внизу живота, будто это мне что-то там скрутили.
И всё же зрелище увлекло и меня. Не сразу, но я выбрала спортсмена, за которого стала болеть. Молодой, юркий мужчина выскальзывал из захватов более мощного соперника словно угорь. Мой голос слился с хором других, я визжала и прыгала, когда парень, вымотанный так, что едва держался на ногах, к концу тридцать восьмой минуты — а поединок длился долгих сорок — поднял соперника на плечи и уложил на лопатки без притязаний на его тестикулы.
— Эти штаны весят тринадцать килограмм, — просветил Энвер. — Есть легенда об этом спорте, а первая запись о нём датируется 1346 годом. Тогда мужчины боролись без правил абсолютно голыми. Победитель становился обеспеченным человеком до конца жизни и обучал этой борьбе неофитов.
— Впервые слышу о киркпинаре, — поддерживала я беседу, когда мы уже уходили с поля.
— В других странах этот спорт не распространился.
— Та вы всему миру показываете, что у вас стальные в прямом и переносном смысле… — я осеклась.
Энвер улыбнулся:
— Можно и так сказать. Но тебе ведь понравилось… — утвердил он.
— А какие титулы получает спортсмен? — не хотелось признавать очевидное.
— В киркпинаре нет проигравших, одинаково чествуются оба соперника. Но победитель получает сто тысяч долларов.
— О-о, хорошие деньги, ради этого стоит вертеться как уж на сковородке, — засмеялась я.
Энвер поймал такси, и сидя на заднем сиденье в его объятиях я прокручивала в памяти эпизоды поединка, признаваясь себе, что первое впечатление быстро уступило место азарту. Такой мощный выплеск адреналина я последний раз испытала, выкручиваясь из рук насильников на заброшенной фабрике, но удивительно было то, что вспомнила об этом лишь сейчас. Новые хорошие впечатления затмили старые неприятные, а запоздалый ответ Энвера на мой вопрос, когда мы вышли из такси и направились в ресторанчик на открытом воздухе, меня удивил:
— Ты напомнила мне этих парней, Валентина, твоя воля к победе восхищает. Ты уложила на обе лопатки нас обоих, и обязательно должна получить свой приз.
— Обоих? — повернулась я к нему, остановившись.
— Да. Пойдём, вижу свободный столик, — увлёк меня за собой мой бог, не вдаваясь в подробности…
Удивительно, но в этот день я чувствовала себя счастливой. Будто и не было неволи, будто еще недавно я не ненавидела этого божественно красивого мужчину, будто я приехала сюда отдыхать и делала это всей душой.
А тело предавало на каждом шагу. Каждое, даже мимолётное прикосновение Энвера, хотелось запомнить, и я запоминала, отпечатывала на сердце и в душе всем ворохом чувств, что они вызывали. Понимала, что нам не быть вместе, и верила, что больше ничего плохого со мной не случится, пока рядом он — любимый мерзавец. Простила ему всё, в чём считала виноватым передо мной, хотя никогда ничего не забуду.
Это день стал особенным для нас обоих. Впервые мне не хотелось цеплять Энвера, я нежилась в его нежности и внимании. Я чувствовала, что он любит меня. Видела другого Энвера — настоящего. Ему очень шло быть весёлым и ироничным, шутить и смеяться, подхватывать меня на руки и целовать, хотя это не принято в Турции. Но он ловил подходящие моменты и не упустил ни одного, чтобы не окатить лаской. Я купалась в его любви, она прокатывалась по телу томительными будоражившими волнами и согревала теплом. Это просто невероятное ощущение, которое ни с чем не спутаешь.
— Люблю тебя… — повторял он в такси, когда мы возвращались уже затемно в мою гостиницу. — Люблю… — шептал и прижимал к себе, пока его вписывали в список посетителей на ресепшне и совал деньги, чтобы его не выгоняли до утра. — Не знаю, как буду жить без тебя… — признавался с болью в голосе, когда целовал в лифте и нёс по коридору в номер. — Моя любимая… — не переставал говорить, когда раздевал, сгорая от нетерпения.
А я молчала, таяла в его руках, закрыв глаза и отдаваясь ему, подчиняясь его воле. Хотелось плакать от счастья и того щемящего чувства в груди и животе, которые никогда ни с кем больше не повторятся — я была в этом уверена. И уже понимала, что жениха и не любила по-настоящему, и выйти замуж за Павла было бы самой большой ошибкой в моей жизни.
— Люблю тебя… — шептал Энвер на ухо, прижимаясь животом к моему, кожа к коже.
Ничто так не покоряет женщину, как мягко насаждаемая твердая мужская воля.
Он проявлял её весь день, а всю ночь укреплял, оплетая моё тело поцелуями, обвивая объятиями и согревая дыханием самые сокровенные места. Только с ним секс приносил мне неземное наслаждение, только с ним единение было настолько гармоничным, что каждое прикосновение и движение дарили одновременно и жажду, и насыщение. Я балансировала на стыке эти ощущений, отдаваясь ему всем предательским телом, всей душой, тянувшейся за своим сосудом, всем трепетавшим сердцем — неугасаемым очагом возгорания любви к этому мужчине.
Тонкие стены номеров в гостинице не были помехой — мы не срывались в неконтролируемый страстный шторм, мы качались на волнах неги и невысказанного блаженства. Твёрдая воля Энвера вторгалась глубоко и настойчиво, устраивая шёлковую революцию в моём отношении к нему. Власть его диктатуры окончательно окрепла к утру, когда я стонала в его руках, сгорая дотла от беспощадной любви, почти плакала от затопивших меня эмоций. Зарываясь в его волосы пальцами, прижимала к груди его голову и подавалась навстречу ритмичным ударным движениям. Он мягко, но настойчиво таранил всё плохое, что между нами было, смывал тёмные пятна нашей истории оргазмами и неустанно повторял и закреплял достигнутый результат, приучая меня к себе такому — любящему, сопереживающему, искреннему и любимому.