Ульяна Громова – Его невольница (страница 20)
Я была истощена, опустошена и ничего не хотела. Марионетка, не послушная даже своему господину.
Кемран приезжал пару раз за эти дни, но разговор не клеился. Врач тоже был, что-то колол мне в вену, заставлял глотать какие-то таблетки. Дамла кормила с ложки, и я послушно открывала рот. Дай мне ложку яду — выпила бы и не поморщилась.
Но сегодня что-то изменилось. Это был первый рассвет, который запечатлела память. Первое, что сменило ту ночь, когда я выдохнула последний воздух из лёгких и вдыхать больше не хотела. Если бы можно было перестать дышать… Я не помнила, как оказалась в этом кресле, когда вдруг пришла в себя.
— Валя…
Вздрогнула и ожила, приходя в себя окончательно от окатившего внутренности кипятка. Медленно встала и повернулась на голос на слабых ногах и с дрожащими губами.
— Энвер… — еле слышно вымолвила, пуская имя красивого мерзавца вперёд себя.
Шагнула к нему, не понимая чего хочу: ударить или свалиться в его объятия. Он смотрел странно, будто видел меня первый раз, ощупывал взглядом не похотливо, а словно проверял, цела ли, и я ли перед ним. Чуть улыбнулся, и я захотела экзоскелет для себя, чтобы не подкашивались ноги и не тряслось у меня всё, что покрыто кожей. Он оказался рядом со мной в два шага и поймал, когда… тело предало меня.
Два серо-голубых озера разъедающей душу кислоты, опушённые тёмно-серыми ресницами с выгоревшими светлыми кончиками. Смотрел в них и тонул, то погружаясь в боль, то глотая свежий воздух на мелководье. Глаза этой русской девчонки просто невероятные. И пенным прибоем в них штормил страх и вызов — дикая комбинация.
Эта невольница — моя головная боль. Уже две недели она не отпускала мои мысли. Невероятно красивая, необычная, сочная и… до безумия знакомая: белая кожа, белые волосы, которые, казалось, светились и принимали на себя все оттенки окружающего мира. Платиновые дерзко вздёрнутые брови, тонкий нос и светло-розовые губы. И этот нежный розовый повторялся на её сосках и между ног — сливочно-клубничный мусс, от вида которого выделяется слюна и ломает пах эрекция.
Две чёртовы недели я видел её во сне каждую ночь, и тот взгляд…
Словно услышал голос другой, сорвавшейся в бездну.
…обещал ей в тот день. И опоздал. А за Валей пришёл вовремя. И злился, потому что она необъяснимо похожа на другую, ту, что впечаталась в сердце и душу таким же распахнутым и полным доверия взглядом.
Если бы я знал, что увижу, открыв дверь в комнату охраны на фабрике невольниц, я бы никогда…
Я бы всё равно поехал туда. Потому что выбора у меня уже давно нет…
Не сразу заметила, что Энвер держит меня одной рукой, сильно прижимая к своему телу, и немного морщится, держа левое плечо неподвижно.
— Болит? — спросила и отстранилась.
Что на меня нашло? Бросилась в объятия этому мерзавцу, как влюблённая дура! Лицо вспыхнуло, будто вся кровь прилила к нему, и я поспешила отойти от мужчины, что снился мне каждую ночь в сюрреалистических кошмарах — ни наш с ним секс, ни та смертоносная ночь в Чёрном море ни оставляли мысли ни на минуту, как я их ни гнала. Они перемешивались в ванильно-перечных сновидениях, доводя то до крышесносного оргазма, то до удушающей паники. Энвер занимал мое сознание и подсознание, а тело реагировало на него. Я боялась признаться себе, что хочу быть… его невольницей.
Хочу тонуть в чёрном море его глаз. Между нами снова, как в ту ночь…
— Если не напрягать — терпимо, — наконец, ответил божественный мерзавец. — Как чувствуешь себя?
— О-о, мой господин интересуется?! — повернулась к нему, иронично вскинув брови и пытаясь выдать румянец волнения за краску праведного гнева. — Так отпустите меня, и я почувствую себя лучше, чем кто-либо на планете!
— Я не держу…
— Да что вы говорите?! Но за врата этого рая не выпускаете!
— Это для твоей безопасности. Или к тебе тут плохо относятся? — недобро прищурился он, и по спине скользнула холодной змейкой мысль, что пожалуйся я на кого-то — и тому несдобровать.
— Нет-нет! — поспешно заверила. Мне действительно не на кого жаловаться. — Но нельзя быть в плену счастливой, неужели это нужно объяснять такому взрослому и умному человеку?
— Валя… — Ноги подогнулись, когда он мягко назвал моё имя, а сердце дрогнуло в порыве несказанной нежности в ответ на скрытую в его голосе. — Здесь единственное безопасное для тебя место.
Я хмыкнула, борясь с невыносимым желанием поверить ему и снова оказаться в его руках. Он — мой господин. И с этим невозможно что-то сделать. Эта страсть кипела в крови и долбила мозг молоточками, била под колени и лишала воли… хотя куда уж больше. Но эта совершенно дикая и неуместная тяга к нему не давала сбоя и не имела тормозов. Мне вдруг захотелось сказать:
— Энвер-р-р…
И в следующую секунду я уже поняла, что это было самой большой ошибкой в моей жизни.
— Никогда не произноси так моё имя… — процедил, снова мгновенно прижав меня к себе и глядя в глаза с глухой болью и полыхающим огнём.
— А то что? — задрала дерзко подбородок, прочертя взглядом глубокую рытвину на его лице от губ до глаз.
И он словно почувствовал боль от этого ранящего прикосновения характеров, сжал меня так крепко, что не могла вдохнуть, и… выпил оставшийся в легких воздух яростным поцелуем.
Мир перевернулся, подстелив под спину мягкую вытянутую лежанку-кресло, и накрыл крепким телом божественного мерзавца. Разлетелась по сторонам одежда, и снова схлестнулись с громким рыком наши тела. Энвер сцепил зубы, убивая чёрными молниями бушевавшего в его глазах цунами, но я не сдавалась, принимая его и постепенно уступая дикому напору.
Фейерверк порвал реальность в лоскуты, сжёг дотла снопами вспыхнувших искр, просочился в каждую клеточку тела и согрел до выступившей испарины на лбу и груди. Нега растеклась горячей влагой по бёдрам, прижатым последним мощным рывком к обитому велюром лежаку.
Ещё звучали в теле остатки страстной канонады, когда сквозь их затихавшие разряды я услышала:
— А то вот что…
Энвер встал, с трудом натянул штаны, и ушёл, оставив меня в полном раздрае.
Наше общение с божественным мерзавцем каждый раз складывается дико и непонятно. То ему в руки падаю я, то его жизнь зависит от меня, но неизменно все заканчивается безудержным сексом, полным гармонии в каждом движении и желании. А после него чудовище уходит, оставляя меня сожалеть о том, что поддалась его чудовищно-мощному магнетизму. Лежала голая на топчане, пока голову не прошила мысль — здесь ведь стоят видеокамеры! Как ужаленная, подскочила и лихорадочно принялась натягивать на себя халат.
— Вот гад, а! — чуть не плача, подвывала, кидаясь взглядом из угла в угол в поисках чего-нибудь, похожего на видеонаблюдение. — Сам голой задницей сверкает и меня на всеобщее обозрение выставляет! Вот урод, а! Ненавижу… ненавижу!
Слёзы катились из глаз помимо моей воли. Было так неприятно и обидно, что хотелось убить этого потомственного султана. Бросилась в душ, чтобы смыть с себя его прикосновения, поцелуи и сперму, тёкшую между ног. Тёрлась мочалкой с остервенением, рыдая и всхлипывая, уже не понимая, что задело больше: что меня могли видеть голой охранники или что Энвер трахнул, будто стакан воды выпил, и ушёл? Хотя глотал он меня, не смакуя каждый глоток, а хватая всё и сразу, будто дорвался в пустыне до оазиса и наслаждался жизненно необходимым… а потом, наевшись песка, понимал, что это был лишь мираж…
Но я — не мираж, чёрт его возьми! Не подпущу больше! Чёртово тело! Ну почему оно делает на него влажную стойку и сочится мёдом, привлекающим этого мерзкого шмеля?!
Дёргаясь, как расстроенная и протестующая против чего-то Юлька, я переоделась в трикотажный домашний костюм и не успела задуматься, чем заняться, как вернулся Энвер.
Он тоже принимал душ, судя по влажным волосам. Вёл себя как султан — по-хозяйски, язык бы не повернулся спросить, чего он припёрся. Я не могла поднять на него глаза, чувствуя себя униженной, кусала губы и не знала, зачем мне руки — они мешали, будто только что выросли, и я к ним ещё не привыкла.
— Валя, что обещал тебе Кемран?
Неожиданный вопрос просвистел пулей прямо в мозг, чуть не сшиб с ног и обдал кипящей кровью виски.
— Почему ты решил…
— Потому что он ничего не делает просто так. Меньше всего на свете я хочу иметь с тобой дело, но… — он оборвал фразу на самом интересном.
— Но? — потребовала я продолжить важную для понимания своей роли в не моей истории мысль.