Ульяна Гринь – Княжья травница – 3. Заложница первой жизни (страница 2)
– Ладно, может, волк ошибся, – пожала плечами я и заглянула в свою сумку. Надо и правда домой, травы набрала достаточно, надо сына перепеленать и покормить…
Но было не суждено.
Они окружили нас так стремительно, что я даже опомниться не успела и только схватила Лютика за шкирку, чтобы он не налетел на чужаков и не был убит копьём или кинжалом. А в меня именно копьём и ткнули, спросили:
– Кто?
– Откуда зачем, – вспомнила я отчего-то очень старый фильм и нервно рассмеялась. Люди смотрели враждебно. Были они бородаты и суровы, сплошь всё мужчины от двадцати до тридцати, одетые в домотканое, в плетёные навроде лаптей сапоги и в шкуры. Волчьи, лисьи… Вот кто убил волчицу!
– Кто ты? – грозно буркнул их вожак, самый старший в группе из семи человек. Острие копья поднялось к моей груди, и я инстинктивно повернулась боком, защищая сына. Другой воин – мальчишка совсем ещё – воскликнул:
– Ребёнок! У неё ребёнок!
– Священная мать! – вожак отступил и убрал копьё. Я подняла брови. Ничего себе заявочки! Мать-то да, но священная? С какого перепугу? Хотя…
Может, у них тут недостаток женщин?
Лютик заскулил, пытаясь вырваться, и я громко предупредила его:
– Не кусай никого!
Он буркнул:
– Глотки им перегрызу!
– Слушай меня, иначе я отдам тебя отцу.
Лютик проворчал что-то и громче ответил:
– Ладно.
Я отпустила его шкирку, и щенок лёг у моих ног, но шерсть на загривке всё ещё торчала дыбом. Вожак чужих людей глянул мне в глаза, и я выдержала его взгляд – настороженный и оценивающий. Глаза были не наши, не славянские. Раскосые глаза. Лицо – обветренное, побитое дождями и не знавшее бритвы. Как пафосно пишут в романах – бронзовое, выточенное из гранита или какого-нибудь мрамора… В общем, настоящий воин или кочевник. В голову пришло слово «половцы».
Да, именно.
Что в свете первой жизни и моих приключений во времени уже казалось нормальным и обыденным.
– Надо отвести священную мать к Геле, – сказал низким сиплым голосом другой воин. Он разительно отличался от вожака – загорелый блондин с яркими голубыми глазами, невысокий, но крепкий. На его кудрях, которым позавидовал бы любой актёр на роль Александра Невского, ладно сидела круглая шапка, отороченная тёмным блестящим мехом. Соболь. Или чернобурка… Что?
– Кто такая Гела? – спросила я тревожно. – Зачем меня к ней вести?
– Не спрашивай, женщина. Лучше пойдём с нами.
– Но меня ждут… Меня будут искать!
Вожак пропустил мои протесты мимо ушей и кивнул своим парням. А я, зная, что не смогу сбежать из-за сына, пробормотала Лютику:
– Беги домой, пусть приходят меня выручать!
На меня зыркнули подозрительно и насильно повели под руку в сторону, противоположную от нашего нового дома. Лютик жалобно посмотрел мне в глаза и дёрнул в кусты.
Ну, слава богу. Теперь можно и покапризничать. Я сказала вожаку:
– Мне ребёнка надо кормить и переодеть тоже!
– Вот доберёмся до поселения – покормишь и переоденешь.
– А как же «священная мать»? – удивилась я. – Ведь вы должны делать всё, что нужно для матери!
– Священная мать подчиняется мужчине, потому что мужчина кормит её и детей, – скупо ответил вожак и ускорил шаг.
Я хмыкнула. Мне отчего-то совсем не было страшно. Священная мать, то есть я, не станет сопротивляться и подождёт, пока за ней придёт священный отец и его дружина, немногочисленная, но сильная. Надеюсь, что живут эти чужаки не слишком далеко.
Под ногами мягко пружинила трава. Ноги, уже привыкшие к походам на дальние дистанции, всё же начали болеть. Малыш возился всё сильнее, наверное, мокрый насквозь, как и я. Хоть бы не сопрел совсем… Мазьку-то для попки я сделаю, растения подскажут, что надо перетереть, а что настоять, но зачем такие проблемы?
– Долго ещё? – спросила я, потом вспомнила Асель и фыркнула от смеха. Блондин, который вёл меня, показал рукой на подножье горы, которая возвышалась за перелеском:
– На полпути.
– Надеюсь, вы меня накормите, – проворчала. – А то молоко пропадёт.
– Ты ни в чём не будешь нуждаться, мать.
Меня снова пробило на истерическое хи-хи. Мать! Так мы с девчонками звали друг дружку в меде. «Эй, мать, ты сдурела? Где мой конспект?!» А теперь я священная мать…
Хоть бы Лютик скорее добрался до дома и смог объяснить, что со мной что-то случилось!
Гора неожиданно оказалась ближе, чем я думала, зато ограждал её бурный поток мелкой, но очень быстрой реки. Мужчины быстро поскакали по камешкам через воду, а я стопорнула блондина:
– Нет, так не пойдёт!
– Пошли, тут мелко, – он снова потянул меня вперёд, но фиг вам три раза. Я упёрлась пятками в землю, и они даже прорыли две неглубокие борозды, пока блондин не остановился. Сказала твёрдо:
– Нет!
Он покачал головой так, будто сомневался в моих умственных способностях, и без долгих разговоров поднял меня на руки. Попёр вперёд, как советский танк Т-40 – стальной и беспощадный. Мне пришлось ухватиться за его шею рукой, иначе я не чувствовала себя в безопасности. Другой рукой я крепко прижала сынишку к себе. И отчего-то подумала о Ратмире. Можно ли это назвать изменой?
Фыркнула от смеха. Блондин расценил это неправильно и сказал с обидой:
– Ты не понимаешь, мать, но поймёшь позже. Мы не причиним тебе вреда. Ты будешь жить, не зная бед!
– Кабы ты знал, кабы знал… – пробормотала я. Но заткнулась. Просто стало интересно.
Убивать меня не будут.
Ребёнка не отнимут.
Кормить-поить вроде обещали.
Мужики мои за мной обязательно придут.
А пока я разузнаю, что это за народ, откуда, что они тут делают, а то и, чем чёрт не шутит, узнаю немного больше про первую жизнь. Потому что она нас сюда забросила, а их? Тоже она? Или это всё-таки автохтоны? Вот и постараюсь набрать побольше информации.
На другом берегу реки меня опустили на землю. Идти оставалось самую малость – буквально через десять минут показались остроугольные шатры. В свете половцев они оказались очень даже к месту. Костры горели повсюду между шатрами, а по поселению бегали полуголые детишки. Все – и девочки с длинными косами, и мальчики с кудрями – были одеты в одинаковые льняные рубашки до колен. Только подростки уже одевались, как взрослые – штаны или платья, меховые жилеты, кожаные сапожки.
Много пар глаз уставились на меня.
А мой исследовательский интерес был слегка подпорчен тем фактом, что сынуля уже описался второй раз и теперь не кряхтел, а откровенно плакал, без устали выводя свои «му-а му-а». Я хотела лишь одного: перепеленать его и накормить. Даже платье сменить не важно…
Блондин подвёл меня к одному из шатров, откинул полог и крикнул в душный сумрак:
– Я привёл священную мать! Позаботьтесь о ней!
Нагнувшись, я вошла. В нос ударили запахи очага, супа с зайчатиной и пряных трав. Ещё пахло – совсем тонко и почти незаметно – хлебом. Я втянула этот запах в себя, насладилась им, «съела»… Как мне не хватало хлеба в последний месяц! Мы ели перетёртые семена лебеды за неимением зерна…
Женщина, сидевшая перед очагом, разогнулась и поднялась на ноги. Ей было лет тридцать с хвостиком, и похожа она была на латиноамериканку – смуглая, чернобровая, черноглазая и с характерным носом. Сразу возник когнитивный диссонанс между внешностью и одеждой. Меха и загар… Откуда она тут?
Женщина обратилась ко мне, и в первый момент я не поняла её. Сообразила, что говорит она с акцентом, и подняла руку:
– Помедленнее!
Она фыркнула, передёрнув плечами, и указала на хнычущего сына:
– Есть хочет?
– Есть и ещё сухие пелёнки, – с облегчением ответила я.
Меня окружили заботой. Если бы не Забава и её бесконечная доброта, я бы сказала, что никто ко мне не относился так же тепло, никто не суетился вокруг меня с таким вниманием, как Лус – так звали женщину. В переводе с испанского это означало «свет». И характер явно соответствовал имени.