Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 68)
– Я могу помочь, если позволишь, могу заглушить эту боль, спрятать так глубоко, что ты о ней и не вспомнишь.
– А я не хочу забывать.
– Тогда скорбь погубит тебя, – предупредила ведьма. – Она не позволит ни дышать, ни рассуждать. Ты никогда не станешь князем, да и княжичем быть перестанешь. Разреши мне помочь.
– Зачем тебе это?
Он повернулся, посмотрел ей прямо в глаза, склонился скалой над хрупким деревцем.
И деревце потянулось к той скале, вскинуло тонкие ветви, прижалось к холодному камню, впилось корнями в холодную породу, разрывая её и пытаясь высвободить наружу огонь, что дремал в глубине.
Вячко отпрянул испуганно, словно невинная девица. Он сам не заметил, как пальцы коснулись губ, точно пытаясь стереть след поцелуя.
– С ума сошла?
Ведьма с Мёртвых болот молчала, поджав тонкие губы, смотрела куда-то ему в солнечное сплетение. Она так и не сказала ничего, развернулась и прошла в избу.
Вячко остался на крыльце один.
Переменился ветер, дохнул льдом и хвоей.
Вячко не знал, как поступить теперь с Нежданой. Прогнать он её пока не мог. Ещё не время.
Засыпал крыльцо снег, подгоняемый ветром, что пришёл с северо-запада. Этот ветер гнал их дальше, всё дальше от Златоборска, и Вячко мог только надеяться, что расстояние заставит его воспоминания потускнеть, а степной ветер развеет их, как пыль.
Глава 15
– Вот же тупицы, – повторил Гжегож раз в четвёртый. – Скажи, Ежи, зачем я держу у себя таких дураков?
Ежи молчал, как молчал и Толстяк, и Длугош. С Гжегожем больше никто спорить не решался. Не прошло и лучины, как последний, кто возразил ему, нахлебался грязи и наглотался собственной крови.
Но как бы они все ни боялись Гжегожа, было кое-что похуже него. Это «похуже» стояло у развалин дома Пшемыслава Толстяка и убивало каждого, кто подходил слишком близко. Нечто противоестественное и нечеловеческое случилось в день пожара: каменный идол ожил. Он не двигался с места, но шарил злыми яростными глазами по округе. Любой, кого он замечал, разлетался на куски.
Когда Гжегож велел одному из городских стражников накинуть плотное покрывало на идола, то стражник бросил это покрывало на землю и заявил, что не пойдёт на верную смерть. Гжегож даже не сказал ничего, сразу ударил. Он был ниже ростом, зато бил ловко и сильно. Никто не посмел его остановить, когда он втаптывал стражника в грязь.
Ежи наблюдал за избиением с чувством вины. Это ему пришла мысль накрыть каменную морду покрывалом, а лучше вовсе заложить со всех сторон досками и камнями. Когда Гжегож выпустил пар и отошёл от избитого стражника, Толстяк и Длугош подняли того на ноги, отряхнули и вновь всучили покрывало.
– Иди, друг, а то тебя прикончат, – посоветовал гнусаво Длугош будто бы с сочувствием.
Издалека они вчетвером наблюдали, как трясущийся от страха мужик медленно, как на плаху, пошёл к идолу. Стражник подкрался с той стороны, где холодный камень был гладким и глаза идола не могли его заметить, но никто не был уверен, что опасны только глаза. Чары Змеиных царей были незнакомы никому в Рдзении.
– Нашёл бы Пшемыслава, который притащил эту дрянь в город, – убил бы, – процедил Гжегож.
– Где ж его теперь найдёшь? – хмыкнул Длугош, шевеля длинным носом. – Может, его ошмётки перед этой самой мордой теперь и гниют. После пожара леший разберет, кто куда делся, а там уже целая гора мяса скопилась.
– Эт-то сколько ж там человек полегло? – задумчиво почесал подбородок Толстяк.
– Десять? Двадцать? – пожал плечами Длугош. – Их на такие мелкие куски разорвало, что и не поймёшь.
Стражник тем временем почти добрался до каменной морды.
– Ща его разнесёт на кусочки, – буркнул Толстяк.
– Не разнесёт, – не так уж и уверенно возразил Длугош, зализывая сальные волосы назад. – Морда не умеет назад смотреть. Как она его заметит?
– Разорвёт на гуляш, – упрямо возразил Толстяк. – Пиво с меня, если нет.
Гжегож лишь усмехнулся нехорошо, наблюдая за стражником.
А тот вдруг сорвался в отчаянии с места, завизжал, как перепуганная баба, накинул на морду покрывало и дал дёру.
Толстяк и Длугош замерли в предвкушении, ожидая, что морда сожжёт убегающего стражника, но тот уже успел преодолеть половину пути назад, и Длугош зашёлся безудержным смехом:
– С тебя пиво.
Толстяк недовольно поморщился и начал насмехаться над перепуганным до смерти стражником:
– Что, боец, штаны, небось, промочил?
Гжегож обернулся к Ежи, улыбнулся едва заметно.
– Кажется, работает, – сказал он с одобрением. – Молодец.
Ежи неловко пожал плечами, покосившись на покрытую покрывалом морду и дальше, на дом Стжежимира.
Сколько дней прошло после пожара? И как давно Ежи пил своё снадобье? Последнего он никак не мог вспомнить, зато чувствовал, как с каждым новым выдохом сильнее сжимались лёгкие, как царапал воздух горло и в глазах начинали мелькать чёрные точки.
А дом целителя был так близко. Обойди каменную морду – и окажешься на крыльце у знакомой двери.
Под сапогами смешивались зола и снег, словно мука и яйца под руками матери. Одежда и руки Ежи тоже сделались серыми, пальцы скрючились от холода. Всё вокруг окрасилось в цвета тумана и дождя, и Ежи слился с окружающим миром.
– Чего какой дёрганый? – с недобрым прищуром спросил Гжегож.
Всё в нём было кошачьим, переменчивым. Гжегож глядел с равнодушным презрением, подмечая каждое движение, оставался лениво медлительным, выжидая момент для нападения. Протяни руку – он зашипит, выгнет спину и прыгнет, раздерёт лицо когтями.
Ежи до сих пор не знал, кем был Гжегож, отчего держал его в замковых подземельях, к чему расспрашивал про Стжежимира и Милоша, почему бил стражника так, будто знал наверняка, что ничего ему за это не будет. Ежи сомневался, что стоило рассказывать о своей болезни, это могло дать Гжегожу ещё больше власти над ним. Но, если подумать, и без того судьбу Ежи отныне крепко держал в своих мозолистых руках дознаватель из подземелий королевского замка.
– Я хотел бы зайти домой, если это возможно, – признался Ежи неохотно. – Поискать уцелевшие вещи.
Глаза-угольки пронзали его насквозь.
– Валяй, – выплюнул Гжегож безразлично. – Но побыстрее. Ждать тебя никто не будет.
Ежи не сразу поверил своему счастью, сделал первый шаг к дому и споткнулся, вжал голову в плечи, будто ожидая удара. Он пленник, так отчего его отпускают одного? Мелькнула бешеная мысль о побеге, но страх ступал за ним по пятам, и Ежи ясно представил, как его нагоняет Толстяк, как легко сильные руки ломают шею.
Но никто не пошёл за ним. Кажется, идола по-прежнему боялись и решили проверить, насколько он опасен, на Ежи.
Дом Стжежимира непросто было теперь узнать. Обвалилась крыша, прогорел весь второй этаж, почернели каменные стены. Входная дверь накренилась, и Ежи так и не смог её открыть. Он обошёл дом, нашёл окошко на кухню. Слюда стала совсем чёрной, и стоило продавить её рукой, как она легко порвалась.
Отныне в этих стенах Ежи стал чужаком. Он долго разглядывал кухню, где так часто хлопотала днями напролёт мать, но почти не верил, что это был его дом. Его дом был опрятным и чистым, в нём пахло хлебом и жареным мясом, а в развалинах лежал снег и гулял ветер, и пахло гарью и смертью. Лестницу завалило, да и крыша обвалилась, погребла под собой спальню Ежи, где хранилось лекарство.
Но, быть может, среди запасов королевского целителя осталось что-то? Ежи смог бы опознать своё снадобье просто по запаху, так привык он за годы жизни к горьковатому вкусу, щекотавшему ноздри.
Странным был пожар, странным и его пламя. Чародейским. Огонь почти целиком уничтожил дом целителя, но не тронул мастерскую. Или было что-то, о чём не знал Ежи? Быть может, Стжежимир использовал чары, чтобы защитить свои вещи? Сундуки и ящички, полки со склянками и мешочки, полные трав и порошков, остались нетронуты. Огонь не погубил мастерскую, и Ежи смог порыться в каждом уголке запретной прежде комнаты, заглянуть в каждый мешок и не быть за то наказанным.
Первым делом он проверил полки, где стояли бутыльки с готовыми снадобьями. Если Стжежимир заранее заготовил лекарство, то должен был оставить его там. Ни одна записка, прикреплённая к бутылькам, не помогла. Каждое снадобье носило своё название, чаще на троутоском, которого Ежи почти не знал, да и названия своего лекарства он никогда не спрашивал, ни к чему это было. Поэтому пришлось открыть каждый бутылёк и понюхать содержимое.
Ежи перепробовал все бутыльки, полез в отчаянии по сундукам и ящикам, но не нашёл ничего, кроме книг и запасов трав и порошков.
– Ежи! – раздался голос снаружи. – Ежи, давай сюда.
Крик заставил вздрогнуть, очнуться, словно от страшного сна. На лбу выступила испарина. Пока не было найдено лекарство, нельзя было уходить. Быть может, стоило попробовать пробраться в спальню? Там точно что-то оставалось…