Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 63)

– Навь тебя поглоти, – процедила со злостью Дара и попробовала снова.

Только на третий раз у неё вышло забрать силу у огонька, унять на время боль, но того хватило, только чтобы добраться до дома. Зимой весь мир вокруг спал, и не было в нём жизни, не из чего было тянуть горячую золотую силу.

К тому времени уже стемнело. Тропинка в снегу была протоптана плохо, редко кто ходил через перелесок. Дара изнемогала от усталости, когда оказалась наконец на берегу.

У самой избы на одном из голых острых сучьев сухой яблони висел череп.

Дара уставилась в провалы глазниц и не сразу смогла поверить в увиденное.

Торопливо она проковыляла к ступеням, взобралась с трудом на крыльцо и ворвалась в дом.

– Ты из ума выжила, старуха? Нас утопят к лешей бабушке!

Здислава сидела за столом и резала старым тупым ножом шматок мяса.

– Старая карга, – вырвалось у Дары.

Она стояла у дверей, опираясь о косяк и поджимая правую ногу.

– А я-то гадала, с чего тебе помогать добрым людям. Зачем тебе игоша?

Старуха улыбнулась и затряслась от беззвучного смеха.

– Тофе мне, добрые люди, – хмыкнула она, орудуя ножом. Лезвие было старое, тупое, и ведьме приходилось долго резать каждый кусок. – Дось до могилы довели, с белого света сфили.

Кровь брызнула из хвоста игоши. Дара отвернулась, чувствуя, как подкатила к горлу тошнота. Избу наполнил запах тухлого мяса.

– Зачем тебе эта дрянь?

– Много сил я на тебя угробила, с того света вытасила.

– Я и не просила.

– Просила, не просила! – взвинтилась старуха. – А когда перья подпалила себе, когда дитя мёртвое скинула, кто тебя спас?

Дара бросила тулуп прямо на пол и дошла до полки возле печи, дотянулась до горшка с мазью, которой Здислава обрабатывала её ожоги после пожара. Но в горшке оказалось пусто.

– Консилось всё, – хмыкнула Здислава. – Но ты фе снаешь, кого просить о помоси. Тебе понравились посмертки? Ты отдай госпофе есё кого-нибудь. Она отблагодарит.

Горшок пролетел над головой старухи, разбился вдребезги о стену, и осколки посыпались вниз. Здислава схватилась ладонью, перемазанной кровью игоши, за щёку.

– Садела, – отметила она с досадой, но без особой обиды и вдруг расхохоталась. – Этого ей недостатосно, этой крови ей мало. Больфе надо!

– Сбрендившая дура, – процедила Дара. – Деревенские не простят тебе человеческого черепа у дома. Думаешь, они не поймут, кому ты поклоняешься?

– Мы, мы поклоняемся.

– Ничего подобного! Я не поклоняюсь Моране и не собираюсь оставаться здесь и ждать, когда меня сожгут на Масленицу вместо чучела.

– Не посмеют, – смех Здиславы оборвался, она обернулась к лесной ведьме и посмотрела вдруг так ясно и холодно, что по позвоночнику Дары пробежали мурашки. – Побоятся. Меня теперь засисает моя Ладуфка. А если кто перейдёт ей дорофку, так сгорит на месте.

– Я ухожу, – тихо заявила Дара, натягивая обратно тулуп и завязывая потуже платок на шее.

– Бефифь. Весно ты бефифь.

– Я не бегу, – оскалилась сердито Дара. – Я всё равно хотела уйти, весны ждала, но теперь ни за что с тобой не останусь.

– Бефифь-бефифь. От дедуфки уфла, от бабуфки, от медведя. Осторофнее с лисой, осторофнее.

– Ты бредишь, – процедила Дара.

Она достала топор из-под лавки, подтянула повыше шерстяные чулки. На правой ноге кровь успела подсохнуть, и ткань прилипла к коже. Дара еле слышно охнула от боли, когда потревожила рану, осмотрела ногу и засунула обратно в валенок. Щиколотка покраснела и распухла. Кажется, ко всему прочему Дара растянула связки.

– И куда ты? – Здислава следила за ней, позабыв про свою готовку.

– На мельницу, домой.

– Слуге Морены не место на мельнисе.

– А я и не хочу быть ни слугой Мораны, ни лесной ведьмой. Я хочу домой!

Из глаз брызнули слёзы. Дара вышла из дома, хромая на правую ногу.

Топор был маленьким, впору для женщины, но теперь он оттягивал Даре руку. Слёзы лились из глаз от боли и страха. Казалось, она нашла убежище, где могла спрятаться от опасностей, но вот ей снова пришлось бежать. И если она не исцелит ногу, то недалеко сможет уйти.

Спуск к реке занял вдвое больше времени, чем обычно. От пота прилипала рубаха к спине, Дара тащила за собой больную ногу, всхлипывая от каждого шага.

Наконец она дошла до лунки, которую пробила пару дней назад. Та затянулась, но лёд был ещё тонкий, пара ударов топором – и вода брызнула на поверхность.

Модра – древняя река, сильная, она течёт мимо Совина, через земли, где некогда стояли леса, полные духов.

Вода дарует силу, силу несёт кровь. Чёрная дрянь текла по жилам ведьмы Ворона. Тьма и холод – дары Мораны.

Дара стянула рукавицы, посмотрела на свои руки. Белая кожа от холода быстро покрылась мурашками. Девушка легла на живот, просунула руку в лунку, опустила почти по локоть. Рукав тулупа быстро намок и отяжелел.

Огонь давал силу, как и проточная вода. Бежит река, виляет между Ратиславией и Рдзенией, разделяет один народ на два, и нет ей до этого дела. Модра ручейком тонким пробилась из земли, когда и в помине не было на её берегах людей.

Дара закрыла глаза, положила голову на руку, представляя, как текли подо льдом воды, и пальцы её поймали танец реки, подхватили мелодию.

Скренорский нож, что подарил лесной ведьме Снежный князь, потерялся где-то в Совине.

«Жаль, теперь бы пригодился», – подумала Дара.

Боль в ноге прошла, и Даре не нужно было осматривать её, чтобы знать, что рана зажила, а опухоль спала.

На душе стало мирно, тихо, только червоточина гнила где-то на самом дне. Стоило дать слабину, и она тянулась к сердцу, оплетала его льдом, забивалась пеплом в лёгкие, не давала дышать.

Покуда тьма течёт в венах, Морана не отпустит лесную ведьму и быть лесной ведьмой не позволит, только Вороном. Дарина не хотела быть ни тем ни другим. Она хотела воли.

Девушка вытащила руку из лунки, перехватила топор левой рукой. Зажав губу, Дара провела топором, как ножом, по правому запястью. Потекла кровь, ночью она казалась совсем чёрной. А быть может, так оно и было, быть может, то вытекала с кровью тьма, дарованная Мораной.

Снова Дара опустила руку в воду, прикрыла устало глаза.

Сможет ли она обращаться в ворона, когда избавится от силы Мораны?

Ей хотелось бы летать. Хотелось бы взирать на мир с небес, ловить ветер крыльями, отрываться от земли и уноситься прочь в любое время куда бы она ни пожелала. Хотелось быть свободной.

Что-то тёплое и пушистое щекотало щёки. Дара распахнула глаза и увидела ясное небо, ослепительно-голубое и пронзительно-яркое, каким оно бывает только в солнечный морозный день.

– О, внученька, наконец-то, – вздохнул кто-то рядом. – Ну-ка, выпей лечебной настойки.

Сильные пальцы надавили больно на челюсть, и Дара невольно распахнула рот. В горло ей влилось что-то обжигающее, опаляющее. Перехватило дыхание. Девушка открывала рот, хватая воздух и не будучи в силах вздохнуть. Её усадили, похлопали с силой по спине.

– Ну же, дыши спокойно, – ласково наставлял голос.

Дара вздохнула и тут же закашлялась, она кашляла, пока не выступили слёзы на глазах, а когда отдышалась, то распрямилась и посмотрела наконец на своего спасителя.

– Дедушка?

Волхв улыбнулся приветливо, почти весело. Он стоял перед ней на коленях и был, что странно, без своей медвежьей шубы. Не сразу Дара сообразила, что Дедушка укутал её в свою шкуру.

– Что ты…

Дара вспомнила вдруг о своей руке и увидела, что запястье крепко перевязано серой тряпицей. Лёд вокруг был забрызган кровью, а солнце уже высоко стояло над землёй, значит, немало времени прошло с тех пор, как Дара пришла к реке.

– Глупость ты, конечно, совершила, внучка, но если бы не эта глупость, я бы ещё не скоро тебя нашёл, – улыбался Дедушка. – Я же всё вокруг этих мест бродил, чуял, что тут надо искать, но Морана хорошо тебя спрятала. А как стала из тебя её сила утекать, так сразу для меня ярко загорелся огонёк, пусть и ненадолго, но мне этого хватило.

Дара старалась внимательно слушать Дедушку, только от слабости всё равно плохо понимала смысл его слов. В медвежьей шкуре было тепло, хорошо, и напиток заставил кровь бежать быстрее. Дара прищурилась от яркого света, посмотрела потерянно на Дедушку.