Ульяна Черкасова – Его забрал лес (страница 31)
– Подай, – говорит, – на пропитание, добрый человек.
Мужик оглядывается на деревню. Думает, вот шустрая баба. Подшутить над ним вздумала.
– Нет у меня лишних денег, – повторил он уже с опаской и пошёл дальше.
Доходит мужик до узкого ущелья, смотрит, а там сидит всё та же нищенка.
– Подай, – говорит, – на пропитание, добрый человек.
Ничего не сказал мужик. Осенил себя священным знамением и прошмыгнул в ущелье.
А когда вышел из него, глядит – а вокруг тёмная непроглядная ночь.
Ни звёздочки не светит, ни месяца, хотя облаков нет.
А идти мужику по узкой горной тропинке, по самому краю ущелья. Хотел несчастный уже обратно повернуть, а смотрит назад – в ущелье стоит нищенка и ему вслед смотрит. Глаза горят точно звёзды. Помолился несчастный и пошёл вперёд.
Час шёл, два шёл, а нет конца дороге. Ветер завыл, пытаясь сбросить его с тропы. Дождь пошёл, и дорогу развезло. Завыли волки, подгоняя его вперёд. А мужик шёл, молился, молился без остановки.
Как вдруг стало светло. Мужик смотрит на небо – месяц летит криво, косо, точно пьяный, и по небу пляшет, с места на место скачет.
Упал мужик на колени, как начал молиться. Глядит на небо, а прямо над его головой нищенка летает на помеле, и у неё в руках месяц.
Захохотала ведьма, налетела на мужика, и он от ужаса забыл слова молитвы, покачнулся, успел схватить ведьму за подол, чтобы не упасть. А она взяла да взлетела ещё выше. Мужик держался изо всех сил. Понимал, что раз отпустит, то всё, разобьётся о скалы. А ведьма кружила на помеле, вырывалась, кричала, пинала его. Мужик не будь дурак цеплялся ей за юбку сильнее. И пришлось ведьме отпустить месяц, чтобы ударить мужика.
Месяц на небо вернулся, и тогда-то ведьма мужика сбросила в пропасть. Так в свете месяца его тело кум и нашёл.
Так закончилась сказка старца, что пришёл в Заречье. Но случилась другая сказка, не менее страшная, потому что она произошла на самом деле.
Народ засиделся, загулялся. Все старца угощали и сами угощаться не гнушались. Пиво полилось рекой. Захмелели люди.
Подошла женщина на сносях. Старец и посмотреть на неё не успел, а сразу сказал:
– Верни месяц.
Женщина смутилась, заозиралась по сторонам, мол, с ней ли он разговаривал, а старец, всё так же не оборачиваясь, повторяет:
– Ты, бесноватая, верни месяц.
Народ зашептался, от женщины отходить стали. А старец твердит и твердит своё:
– Ты зачем месяц забрала? Дитятю своему бесовскому поиграть?
Несчастная возражать пыталась, отнекивалась от обвинений. Разве может простая баба, да ещё и непраздная, украсть месяц с небосвода? Все в деревне её знали, была она достойной женщиной, никому зла не делала и не говорила. Даже слишком правильной была, слишком хорошей. Такого не прощают.
Народ смотрит на небо – а и правда месяц пропал. Кто-то вдруг и говорит:
– Я видел, она мешок несла. Там месяц спрятала.
Женщина отнекивается, мол, не было у неё никакого мешка. Мужу она ужин носила, тот в полях на работах до поздней ночи.
А старец не унимается:
– Верни месяц, ведьма. Отдай месяц людям!
Налетели на беременную бабы, требуют: верни месяц! И всё ей припомнили. И избу чистую, и мужа работящего, и достаток, и красу женскую, и свадьбу пышную, и приданое богатое, и детство счастливое, и даже каждый удачный стежок, каждую радость, что ей, а не другим досталась.
За всё получила женщина. А старец не унимался.
– Верни, – кричал, – месяц людям.
Побежала женщина в поля, к мужу за защитой, а народ за ней, и не оставили в покое, пока она не упала бездыханная.
Родила она прямо там, в поле, тогда пришёл к ней старец, говорит:
– Дочка твоя тоже умрёт, коли не отдашь мне душу. Отдай душу, так хоть дочка твоя жить будет.
Женщина заплакала, запричитала, но делать нечего. Из неё самой жизнь утекала, так хоть дочкину спасёт. Согласилась она, отдала душу старцу.
Он превратил душу той женщины в чёрную бабочку, отправил в небо звёзды сторожить, а дочка её стала вештицей – ведьмой, что рождена умирающей в крови и боли. Она летает по ночам, собирает звёзды, всё ищет на небосводе свою матушку, а найти не может.
А старик, прежде чем уйти из Заречья, открыл мешок, который всё с собой таскал, и выпустил месяц на волю.
Вы побледнели, мой дорогой князь. Что, вам не по нраву моя сказка? Зато теперь разве усомнитесь вы, что кликушами становятся не от колдовства. Любое горе на этой земле чинят люди.
Она слегка наклонилась, заглядывая в мои записи.
– О, мой дорогой князь, тут сразу ошибка. – Улыбнулась она печально.
Я ужасно перепугался.
– Как же так? Я всё слово в слово за вами… Может, конечно, где-то сократил, чтобы успеть.
– Нет-нет, дорогой мой князь. – Настасья Васильевна улыбнулась так ласково, что я обмер, а она взяла лист и поднесла к моему лицу. – Я верю вам, что даже если вы как-то иначе передали мои слова, то не исказили смысл. Не вижу нужды проверять. Дело в другом. Я вовсе не Ферзен. Это фамилия графа.
– Что? Как же…
От осознания я лишился дара речи. Не Ферзен.
– Как же ваша… фамилия?
– У меня нет фамилии, князь. Я дочь кузнеца Василия. Да хранит Создатель его душу. – Она осенила себя священным знамением. – Если хотите, запишите меня Васильевой дочерью.
Настасья Васильевна говорила об этом спокойно, с удивительным достоинством, без капли смущения, а я весь покраснел и не мог выговорить ни слова. Как же так? Она, эта восхитительная женщина, прекраснее любой графини и княгини – крепостная? Безродная? И – что ещё хуже и совершенно немыслимо – не жена князя?! Она жила с ним во грехе и, зная нравы ратиславских дворян, можно было утверждать почти наверняка, против своей воли. Я не раз слышал, как жестоки дворяне к своим рабам, как они издеваются над юными девушками, и, зная нрав графа, не стоило сомневаться, что он сотворил с Настасьей Васильевной.
– Настасья Васильевна, – проговорил я с трудом, – могу ли я помочь… защитить вас от…
– От чего, князь, вы собрались меня защищать? – улыбнулась она.
– От графа. – У меня даже произнести твёрдо это не вышло, я закашлялся, засипел.
– От графа? – Улыбка её вдруг треснула, словно узор на фарфоровой чашке, брови изогнулись, и тёмные глаза заблестели. – Дорогой князь, прошу, ради меня и ради себя самого держитесь подальше от графа.
Неожиданно она наклонилась к моему лицу, положила ладонь поверх моей руки, и я весь задрожал от её прикосновения.
– И спасибо…
Я не смел пошевелиться, а она легко, смазано, так быстро, что и нельзя было поверить в случившееся, провела губами по моей щеке, оставив влажный горячий след.
Зашуршали юбки, едва слышно скрипнула дверь, и наступила оглушительная тишина. Я сидел, держась за свою горящую, точно от оплеухи, щёку.
После дрожащими пальцами я зачеркнул это казавшееся теперь издевательским «Ферзен» и заменил на «Васильева».
Не сразу получилось вспомнить, зачем я пришёл помимо прочего.
Пахомыч нашёлся в дальнем углу оранжереи, за столом рядом с одиноко горящей лампой. Больше нигде свет не горел, мне пришлось взять с собой канделябр, стоявший у входа.
Мы поздоровались, я рассказал сторожу, что пришёл с Настасьей Васильевной. Оказалось, она часто бывает там по вечерам.
– Бабочки ей нравятся, – сказал Пахомыч.
Никогда прежде не доводилось видеть чёрных бабочек в таком количестве. Обычно мне попадались всякие ночные мотыльки: страшные, как пауки с крыльями. Но здесь, в Великолесье, это большие красивые насекомые с точно бархатными крыльями.