Ульяна Черкасова – Его забрал лес (страница 28)

И стоило нашим саням спуститься вниз по холму, нырнуть в самую темень где-то между Заречьем, перелеском и усадьбой, как завыли волки.

Они запели точно сразу со всех сторон, отовсюду. Лошади тревожно заржали, кучер закричал, пытаясь их успокоить.

Как вдруг с жарким вздохом ликующего пожара позади, на вершине холма, на перекрёстке возле валуна, вспыхнуло зарево.

Сани перевернулись. Потух фонарь. Заржали лошади. Затих кучер. Я трепыхался в сугробе, пытаясь выбраться из-под саней. А свет бил всё ярче и ярче.

А потом, когда я на четвереньках выполз на дорогу, увидел её.

За её спиной к самым небесам бил столп света, а она стояла в окружении волков прямо, непоколебимо, хотя жаркое пламя, казалось, готово было её поглотить.

Это была она. Клянусь, что даже издалека узнал бы её. Даже спустя столько лет.

Не помню больше ничего. Только тьму. И снег, и громкое дыхание. А после моего лица коснулось нечто горячее, мокрое. Я закрылся руками, присел. Рядом что-то утробно рычало, но почему-то не было страшно.

– Барин, – позвал вдруг кучер. – Жив?

В стороне чиркнуло огниво, и загорелся фонарь. Я разглядел вытянувшееся от неописуемого ужаса лицо кучера. Медленно я обернулся. За моим плечом, выгнув шею, стоял огромный волк.

Слава Создателю, мне хватило ума не дёргаться, не кричать и не пытаться убежать. Пусть отец брал меня на охоту, но я редко сталкивался с дикими животными так близко. И всё же знаю, что в таких случаях нужно быть осторожнее.

Но тогда я не думал. Нет-нет, в голове стало совсем пусто. И всё, что я мог, – смотреть, замерев.

Кучер тоже молчал.

Волк смотрел на меня, а я рассматривал его. Старую облезлую шкуру. Серые злые глаза. Сломанный клык.

Матушка всегда говорила, я слишком мечтательный. У меня богатое воображение. Я вечно витаю в облаках. Теперь я тоже это осознаю.

И всё же… всё же как сильно эта старая волчица походила на ту, что я повстречал в Волчьем логе! На ту, что кружила вокруг охотничьей избушки, оплакивая своего вожака.

К счастью, рыдала метель, поэтому кучер не услышал, как я прошептал:

– Это ты? Помнишь меня? Я Михал.

Она склонила голову набок, навострила уши. Я заговорил с ней на рдзенском, не задумываясь. Вряд ли великолеским волкам знакомо текучее, словно журчание ручейка, звучание рдзенского языка.

– Мне очень жаль… твоего возлюбленного.

Даже теперь, в собственном дневнике, мне до ужаса стыдно признаваться, что я, оказавшись в смертельной опасности, нёс какой-то бред про возлюбленных и вообще говорил с волчицей. Наверное, одиночество и мечтательность воспитали меня настолько малахольным слюнтяем, что я умудряюсь жить в собственных иллюзиях даже теперь, в возрасте двадцати одного года.

Но, так или иначе, волчица отступила. Сейчас мне кажется, что с самого начала она не намеревалась причинить мне вред, иначе почему сразу не вцепилась в горло, когда я лежал без сознания, а лизала лицо, точно пытаясь привести в чувство?

Она попятилась, развернулась и нырнула куда-то в темноту. Снег и ночь тут же поглотили её.

– Ба-а-арин, – дрожащим голосом проговорил кучер.

Я вздрогнул, подскочил на ноги.

– В Камушек! – воскликнул я. – Срочно.

От моего возгласа кучер будто бы тоже пришёл в себя.

– Да какое срочно? Сани…

Наш экипаж перевернулся, и не было времени поставить его. Да и не уверен, что мы бы справились вдвоём.

Я оглядывался то назад, на перекрёсток, где стояла беспросветная темень, то в сторону усадьбы, что из низины было не разглядеть. Стояла кромешная тьма. Метель кружила, путала следы.

Я решил идти дальше.

Поскольку шапку я всё же где-то потерял, сейчас ужасно болят уши, но тогда я не чувствовал ничего. Только слышал гул ветра, сквозь который время от времени прорывался вой.

Но этот вой подгонял меня. Каждый раз, когда казалось, что я потерялся во тьме среди деревьев и окончательно заплутал, он невольно заставлял повернуть в нужную сторону. И так наконец я оказался во дворе усадьбы.

Горели огни. Кричали громко, зло, и возгласы тут же уносила в ночь метель. Двери в дом были распахнуты, и внутрь уже нанесло снега. Что-то дребезжало, визжало. Я кинулся вверх по крыльцу, поскользнулся, схватился за перила. И под стук моих сапог по ступеням вдруг раздался хлопок.

Я замер на мгновение. А потом закричала Анна Николаевна. И я сорвался, влетел в дом, скользя по дощатому полу.

Узкие коридоры старой усадебки показались вдруг лабиринтом. Дом скрипел, гудел, и ворвавшийся внутрь ветер носился по проходам. Звенело. Трещало. Казалось, здание вот-вот разнесёт на щепки.

– Помогите! – Откуда-то из-за угла выглянула перепуганная служанка, которую я едва узнал. – Они их убьют.

Снова раздался выстрел, и я наконец понял, откуда доносился звук: из столовой, где мы так мило чаёвничали только на днях.

Сервант с розовым сервизом был опрокинут, а сам сервиз разбит на сотни осколков. Стол повален. В углу, загнанные, точно звери, стояли Анна Николаевна с внуком. Напротив – мужики с топорами. Николай целился в них из охотничьего ружья.

– Стоять! – закричал я так решительно, точно и сам был вооружён.

Все оглянулись на меня с недоумением. Что я мог сделать? Какая от меня вообще польза?

Но я выдохнул, задыхаясь, зачем-то отряхнул снег с воротника, приосанился и выпалил:

– Мы можем решить всё миром.

– Чё? – ощерился один из мужиков. – Ты вообще кто?

– Мишенька, – ахнула Анна Николаевна.

– Мишель, не лезь, – процедил Николай.

– Пшёл прочь, – выплюнул другой мужик. Он смотрел на меня с таким презрением, с таким высокомерием. Никогда не считал себя гордецом, но тут какая-то аристократическая спесь взыграла в крови.

– Не знаю, кто ты такой, холоп, но выбирай слова, когда говоришь с князем. И объяснись, какого лешего ты творишь? Понимаешь хоть, что тебе будет за это? Дай бог, если на каторгу отправишься. Но, скорее всего, тебя просто пристрелят, как бешеную псину. Ты чей? Ферзена? Граф…

– Граф меня ещё и поблагодарит, – перебил мужик. – Этих кровопийц давно пора сжить со свету.

– Грёбаные колдуны достаточно наших девок загубили.

– Да какие же они колдуны? Вы что несёте?

Не знаю, чем я думал в тот миг. Говорить столь грубо, столь зло с вооружённым разъярённым тупым мужичьём! Пожалуй, это что-то унаследованное от отца. То, что я старательно отрицал и скрывал от самого себя, но что во мне всё равно есть.

– Не лезь, барин, – покачал головой третий мужик. – Ты не здешний, не знаешь, что творят эти бесноватые. Они давно уже помышляют. Пытались скрывать. Ишь, волков обвинили.

– О чём вы?

Конечно, я вспомнил тогда о статье. Если когда-то Стрельцовых подозревали в колдовстве, то вряд ли быстро всё забыли. В деревнях память долгая. На поколения. Если одна девка в роду поворожит хоть раз, так и спустя десятилетия её внуков корить будут, мол, бабка их ведьма.

И всё же мне надо было это услышать лично. Хотя бы ради того, чтобы потянуть время.

Пусть я дурак, но не верю, что Стрельцовы виноваты. Не Анна Николаевна так точно. Разве по силам ей умертвить девушку, расчленить, так ещё и спрятать по разным местам в Великолесье?

А Николай… да зачем такое понадобится молодому человеку?

Впрочем, его отцу это зачем-то понадобилось.

– Стрельцовы с нечистью знаются, это всем известно, – пробурчал недовольно один из мужиков, и остальные ему поддакнули. – Все знают, что они колдуны…

Тут он выругался настолько грубо, грязно и одновременно восхитительно смачно с точки зрения владения языком, что я долго мучился, не в силах решить, стоит ли записать это в дневник. Но всё же не могу позволить себе такое. Честно, это было почти настолько же прекрасно, насколько омерзительно.

– Они с десяток девок погубили. Тётку мою, – прорычал мужик.

– И мою жену, – добавил другой.

– Мой отец ни в чём не виноват.

– Молчать! – Первый взмахнул топором.