Улья Нова – Чувство моря (страница 41)

Кое-как пересиливая тягу моря, она устремилась туда, где вдоль набережной лепились деревянные домики с запертыми ставнями. Издали среди них угадывалась заколоченная до весны лавка приморских товаров, пустая кондитерская с качающимся на цепях кренделем, заколоченный цветочный магазин с нарисованными на стенах маргаритками. Дина как будто уловила горьковатый аромат шоколада, вплетенный в него завиток корицы, печеных яблок, жженой карамели. Она уже отчаянно грезила о маленьком приморском баре, где можно будет согреться. Сесть за почерневший от времени столик у низкого оконца с мутным стеклом. Сжать в промерзших ладонях обжигающие бока чашки. Отхлебывать по крошечному глоточку, обжигаясь безбрежной горьковатой сладостью после пощечин ветра.

От бега ее волосы разметались по плечам. Вьющиеся влажные пряди окаймляли сияющее лицо. Она сорвала с шеи изумрудный платок и со всей силы сжала его в кулаке. Ее глаза разгорелись от близости моря, от преследующего ее клубка приморских шквалов с колючей серебряной чешуей. На бегу ее ноздри ненасытно раздувались от жажды продолжения, от любопытства, от нетерпеливого интереса, что же будет дальше.

Дина бежала, тоскуя от отсутствия капитана, от невозможности рассказать ему об этом дне, о ракушке, найденной на берегу и теперь упрятанной в карман пальто, о мокрых песчинках, оставшихся на ее пальцах. Будто бы ей навстречу из ряда строений набережной вынырнул приземистый темно-зеленый дом с почерневшей черепичной крышей. На ветру над крыльцом угрожающе раскачивалась и оглушительно скрипела вывеска в виде золоченой трубы граммофона. Подбежав ближе, Дина разглядела в незапертой витрине несколько патефонов, проигрыватель, пожелтевшую афишу концерта. Она подумала, что здесь можно будет прослушать пластинку. И тут же протянула руку к деревянной двери со старинной резной ручкой.

3

Выказав необыкновенную прыть, разгневанная тетка в три коротких прыжка оказалась на пороге. Скрестила руки на груди, заслонив низеньким круглым телом входную дверь. Потом она раскинула руки в стороны, как крылья чайки, которая защищает птенца. И крикнула, что никуда его не пустит. «Ты соображаешь! Ты думаешь, что делаешь, там ураган!» – причитала она, сверкая слезящимися глазами. Но неизвестный художник был глух к мольбам, не обращал внимания на крики. Надев пальто, он присел на корточки и принялся завязывать шнурки на ботинках. Последнее всегда давалось ему нелегко и требовало особого прилежания. Вот и сейчас, под воинственные предостережения тетки, высунув от старания язык, он аккуратно завязал бантик и на всякий случай затянул петельки еще раз, чтобы шнурки уж точно не развязались.

Потом он нежно обнял тетку за плечи, коснулся небритой щекой ее обвисшей холодноватой щечки и пообещал, что прогуляется совсем недолго, каких-нибудь полчаса. Проветрит голову, соберется с мыслями и тут же вернется. Зато вечером они выпьют по рюмочке бальзама. И, кстати, он надеется услышать какие-нибудь ее истории. Последнее заставило тетку дрогнуть. Заранее перебирая в уме, чего бы такого рассказать племяннику из своего великого собрания сплетен, анекдотов и маленьких будничных мелодрам, она поддалась, смягчилась и покорно шагнула в сторону от входной двери. Держалась за щеку, со страдальческим лицом драматической актрисы наблюдая, как он идет к двери. Потом все же выхватила из кладовки шарф, торжественно намотала его племяннику на шею, как если бы старый серый шарф был последней надеждой и мог уберечь от неприятностей и несчастий. «Даю тебе час. Ты обещал, смотри у меня!»

Через минуту неизвестный художник, торжествуя, несся по ступенькам вниз, а тетка причитала ему вослед, что ураган обещает быть сильнейшим за всю ее жизнь.

Наконец, вырвавшись под всклокоченное пасмурное небо, преодолевая встречный ветер, неизвестный художник решительно двинулся к морю. Чувствовал он себя нашкодившим школьником. Растрепанный, пронизанный насквозь ледяными плавниками ветра, с интересом ожидал, когда же очередной взбешенный порыв вырвет у него из руки фуражку или размотает и унесет к облакам теткин шарф.

Оказавшись на набережной, он совсем скоро промерз насквозь и ежеминутно сжимал кулаки, чтобы чуть-чуть обогреть одеревеневшие от холода пальцы. Уши его заледенели и отнялись, глаза слезились, а в выстуженной голове легонько звенело. Он с некоторым нетерпением предвкушал теперь глоток бальзама, грезил о чашке крепкого обжигающего кофе, но это потом. А сейчас он все равно упрямо спешил по набережной, прорываясь сквозь теснящую ледяную стену. Старался идти быстрее, чтобы ветер пронзил его насквозь и унес, будто старые тряпки, все обиды, все сомнения, всю отжившую шелуху прошлого.

Никого не было на берегу, никого не было на набережной, только редкие чайки сновали над взбешенными волнами, издавая скрипучие крики в предчувствии урагана. Небо вдали над морем на глазах сгущалось в угрожающую ссадину, наливалось сизым, тревожным, ничего хорошего не предвещая.

Потом неизвестный художник увидел девушку с развевающимися каштановыми волосами. Она возникла из ниоткуда, она вспыхнула, как будто вырвалась с картины. Она бежала по набережной в разметавшемся на ветру синем пальто. В руке у нее был яркий изумрудный платок с бахромой. Неизвестный художник успел разглядеть ее профиль в тот самый момент, когда девушка приближалась к приземистому домику, над дверью которого поскрипывала и покачивалась на ветру вывеска в виде золоченого граммофона. Неизвестный художник замер, перестал замечать холод и ледяные хлесткие пощечины. В его выстуженной, опустевшей, чуть звенящей голове само собой пронеслось: «Странная и непростая». Он повторил это шепотом, медленно, с нарастающим ликованием. И почувствовал присутствие прямо здесь, совсем рядом, новой, незнакомой надежды. Будто луч солнца нечаянно проник сквозь выбитое окно в сумрак заброшенного дома, на мгновение осветив его стылую сизую тишь. Неизвестный художник вспомнил любимые рассказы тетки – о явлениях в городок незнакомцев. Он припомнил истории странных и таинственных незнакомцев, которыми так увлечены жители городка. Многие здесь верят, что перед ураганом святой старец Николай, чудотворец и защитник, является оберегать бухту и корабли от беды. В такие дни святой неожиданно возникает на улочках, появляется в переулках, бродит по набережной, приняв облик какого-нибудь странника. Неизвестный художник не сомневался, что сегодня таинственный незнакомец, дарующий надежду на спасение от урагана, – эта самая девушка с изумрудным платком в руке. Еще раз украдкой оглядев ее, разрумяненную от бега, с влажными волнистыми прядями, рассыпавшимися по синей шерсти пальто, он зажмурил глаза, стараясь ее запомнить. Потом надвинул на уши свою клетчатую фуражку, поуютнее закутался в шарф и бесстрашно отправился дальше по набережной, навстречу ветру, уверенный, что метеорологи ошиблись. И никакого урагана на этот раз не случится.

Ветер вдруг как будто и вправду начал слегка слабеть, устав от злости и бешенства последней недели. Продолжая прогулку, неизвестный художник вглядывался в беспокойное море. Долго спорил с ним, но потом все же признал, что помимо ужасающих пустот небытия, помимо распада, увядания и тлена в жизни иногда возможно и совершенно другое. В этой конечной жизни – размышлял на ходу неизвестный художник, – которая каждый день стремительно несется к ужасающей пропасти, иногда все же случаются крошечные инкрустированные вечности. Неожиданные. И такие милостивые. Быстротечная, ранящая и манящая любовная вечность. Вечность неотправленного письма. Вечность непроизнесенного слова. Вечность ждущего сквозь ночь. Вглядываясь в штормящее море, неизвестный художник раздумывал, а не посвятить ли ему новый цикл картин разным видам вечности, которые иногда становятся возможными и все же происходят с каждым, совсем рядом, повсюду вокруг.

Через некоторое время синяк горизонта как будто дрогнул, потом начал постепенно расплываться, оставляя после себя растрепанное, битое небо. Вскоре неизвестный художник уже был намерен сегодня же, сейчас же разыскать в городке, на улицах, в лицах эти крошечные и зыбкие вечности. Ему вспомнилось лицо вдовы, обрамленное черным кружевом платка. Бледное лицо одинокой, больше ничьей женщины. Он вспомнил, как оно просветлело, как оно прояснилось неделю назад, прямо здесь, на берегу. В тот миг больше ничья женщина смотрела на чаек и будто бы немного смирилась, уверенная в том, что в одной из них парит над морем душа ее капитана.

По пути домой неизвестный художник заметил ускользающий силуэт Зои, которая по-прежнему безутешно скиталась по пустырю рядом с детским парком. Окруженная вихрем дрожащих сиреневых снежинок, привидение Зоя всхлипывала и тихонько стонала, не в силах справиться с постигшим ее несчастьем. Неизвестный художник остановился и сумел разглядеть маленькую хрупкую вечность, окружающую это упрямое отчаяние неуловимым трепещущим светом.

По дороге назад он думал о том, что сегодня в чьем-нибудь сне канатоходцы снова будут идти по канату в закатных лучах солнца, обозначая своими осторожными шажками головокружительную вечность над дном ущелья. И женщина Улья будет осторожно ступать по канату, возвращаясь в сумерках в Тот поселок с соседней вершины. У нее на голове, как всегда, будет огромная шляпа, в которой живет рой диких пчел. Ее глаза будут закрыты. На ходу женщина Улья заново выдумает свой мир, в центре которого – холодное море, овеянное ледяными ветрами. Потому что холодное море – ее любимый вид вечности.