Улья Нова – Чувство моря (страница 39)

В конверте – пластинка. Дина укладывает ее на ладонь, чувствуя рукой и пальцами насыщенную и в то же время хрупкую тяжесть. Будто музыка настороженно сжалась и замерла в ожидании долгожданной минуты освобождения. Официантка бормочет, что эту пластинку принесли неделю назад. Какой-то человек, он велел передать ее девушке, которая придет во вторник и будет ждать, но никого не дождется. Больше официантка ничего не знает, тот человек приходил в другую смену, у них сегодня выходной. Дина кивает и вырывается из звенящего теплом кафе на холод пронизанной ветром улицы, тут же чувствуя несговорчивые пощечины щеками, ушами, лбом, и чуть зажмуривает слезящиеся глаза.

2

Растерянным и опустошенным призраком Дина медленно пробирается мимо приморских дач и вилл. Пересиливая встречный ветер, с непривычки запинается каблуками о щербины брусчатки. Не совсем понимает, куда теперь. И зачем вообще она здесь. Но, раз уж она все-таки приехала, раз поддалась на приглашение капитана, на странную, но убедительную команду Бабы Йоги, значит, надо дойти до моря. Несмотря на штормовое предупреждение. Несмотря на ураган. Чтобы хоть раз испытать этот выход к холодному растревоженному морю, вполне возможно, и вправду – единственный и правильный выход.

Голодный, обезумевший ветер-предвестник прорывается сквозь Дину, но у нее нечего отнять – ни тепла, ни аромата, ни прошлого, только боль от укола, привычно тянущая слева, где сердце. Расстроенная отсутствием капитана, все еще надеясь, что он с минуты на минуту окликнет ее со спины, Дина бочком движется по проулку. Взбесившийся с утра шквал пролетает ее насквозь, пронзает ее пустоту. Сначала она сжимает пластинку под мышкой. Потом прижимает пластинку к груди, как маленький щит от ветра, и обеими руками обнимает музыку, которая там таится.

Медленно, невесомо, почти безвольно Дина движется вдоль каменных, кирпичных, деревянных оград, вслушиваясь в тишь притаившихся за ними вилл. Иногда, поддавшись любопытству, она приподнимается на цыпочках, подпрыгивает и заглядывает в чужие сады, успевая ухватить газоны, беседки, дровницы. Кое-где замечает качели. Пустую собачью будку. Тропинку, усыпанную гравием. Куст боярышника. Запертые ставни, глухие жалюзи, плотно зашторенные окна особняков сдерживают внутри выстуженное молчание, невозмутимое ожидание весны.

За низкой каменной оградой кладбища – черные кресты и поросшие лишайником надгробья. Дина подходит ближе, останавливается на ветру, щурится, чтобы рассмотреть даты на самом крайнем, испещренном трещинами памятнике. Иманд и Лилия. Фамилии – разные. Умерли с перерывом в два года, пятьдесят лет назад. Муж и жена. Брат и сестра. Тайные любовники, завещавшие, чтобы их похоронили вместе. Сколько ссор, сколько слез, сколько сладости. И все ради того, чтобы скелеты лежали рядом в стылой земле ранней весны. Чтобы навеки молчать вместе. Но многие так навсегда и остаются молчать в одиночку.

Справа под памятником из песчаника, под сырой подгнившей листвой, навсегда превратилась в одиночную тишину Анна. В двух шагах от нее, навечно лишенная языка и голоса, улыбки и взгляда, незнакомая Инга спит под громоздкой плитой из серого гранита, чуть завалившейся набок. Сжавшись на ветру, Дина раздумывает о смерти Инги. Иногда такие раздумья возле незнакомых могил действуют лучше любого обезболивающего и успокоительного. И вообще лучше любого лекарства. Тяжело прозревать пляску чужой смерти, но одновременно – отчасти утешительно думать о том, как однажды Инга споткнулась на пляже и уколола пятку левой ноги ржавым гвоздем. Начались эти странные ночные боли и судороги. А потом оказалось, что мизинчик совсем почернел. К осени Инга лишилась ноги ниже колена. После ампутации она несколько ночей выла волчицей в вечернее небо, вздыхала совой в темное ночное окно. Но прошло время, прекратились ночные кошмары, утихли фантомные боли, Инга совсем забыла, каково это – бегать и танцевать на двух ногах. Совсем перестала любить мужа. А он и вовсе перестал замечать ее. Так и жили два года, делая вид, что все у них как прежде. А потом, в одно сентябрьское утро, его просторная комната под крышей оказалась пустой. Будто его тоже ампутировали – безболезненно, беззвучно. Будто его никогда и не было в жизни Инги. И эти мерцающие, жгучие до слез искры воспоминаний теперь нужны, чтобы слегка заглушить беспокойство одинокой старухи, когда полуночный ветер звенит бубном листвы под балконом, когда ранним утром ширится ликование воробьиных свадеб в саду, за окном. Вскоре Инга затихла. Перестала говорить. Перестала улыбаться. Перестала выходить из дома. Ее смерть обнаружил страховой агент. Лицо покойницы отдавало неуловимой синью фарфора. Поседевшая, с тоненькой крысиной косичкой, без ноги, замолкнув навеки, она все равно казалась красивой. От нее щемило в груди не то жалостью, не то превосходством. Страховой агент поскорее зашторил окна во всей квартире, завесил зеркала синими и зелеными бархатными скатертями. А потом несколько часов хладнокровно рылся в шкатулках, в старушечьих комодах, в рассохшихся шифоньерах, вроде как измышляя себе что-нибудь на память об Инге и ее умершей красоте, а на самом деле разыскивая что-нибудь для безбедной и безоблачной жизни, ведь только это в конечном счете и имеет хоть какой-нибудь смысл.

Вдали кладбища, среди редких сосен, кустов можжевельника, безликой череды мраморных и каменных плит Дина неожиданно замечает возвышение, увенчанное большим черным крестом. Оно будто бы медленно выплывает из невидимого и нездешнего мира. Объявляется среди редких сосновых стволов. Является, являет себя – победоносно, торжественно. А потом из громоздкого креста как будто прорисовывается, проступает, выплавляется огромный якорь. Черный неподъемный якорь лежит на пригорке, сброшенный среди сосен и могил, обозначая чью-то окончательную стоянку. Вечный причал. Рассмотрев его, Дина отшатывается от ограды. Прибавляет шаг, почти бежит, стараясь ничего не подмечать, ни о чем не думать, не строить догадок насчет отсутствия капитана в кафе. Как всегда в последнее время, она и сейчас умело, уже привычно ускользает от назревающих подозрений, от злых предчувствий и сопутствующей боли, попросту не позволяя им кричать во весь голос. Она снова предпочитает обороняться утешительными и неправдоподобными догадками. Без восклицательных знаков, без многоточий. Вроде того, что капитан просто перепутал дни. Забыл об этой их странной встрече из-за приступа. Жена срочно повезла его на обследование в столичную больницу, на гастроскопию и ЭКГ. А он решил не звонить, не предупредил, что планы изменились. К тому же из-за урагана сейчас повсюду перебои мобильной связи и мало у кого работает городской телефон.

На аллее черных, скрюченных, истязаемых ветром деревьев, Дина неожиданно улавливает незнакомый, отвлекающий ее от раздумий звук. На всякий случай она останавливается, прислушивается: как будто неподалеку играют на банджо. Веселую и беспечную музыку, приглашающую оттолкнуться от земли, пуститься в пляс и закружиться в хороводе, ухватив за руки неторопливых прохожих, случайных старушек в шляпках, опечаленных приморских призраков, сиплого продавца овощной лавки, закутанную в платок продавщицу ларька рыбоконсервного комбината с кильками, шпротами и тунцом. От такого наивного веселья грусть как будто неожиданно воскресает, набрасывается на Дину с утроенной силой и безжалостно вычерпывает всю ее изнутри, всю без остатка. Но Дина все же прибавляет шаг, чуть пританцовывая в такт, устремляется навстречу музыке. Она чуть вытягивает шею, ожидая увидеть музыканта, который беспечно и бесстрашно бренчит ломкими пальцами по заледенелым струнам на ураганном ветру. Она высматривает его на тропинке, но там, впереди, никого нет. Взбешенный прибрежный ветер безудержно треплет кнехт и шатает во все стороны гибкий белый флагшток, окруженный лавочками и кустами. Под неугомонный фокстрот однострунной арфы ветра Дина бочком взбирается по деревянному настилу на дюну белого песка, кое-где поросшую кустиками облепихи и сухими метелками полыни.

В какой-то миг восхождения она задерживает дыхание, вся чуть сжимается, ожидая вот-вот увидеть море, предчувствуя его каждой клеточкой тела, как долгожданное «да», как облегчение, как подтверждение всем своим надеждам и прощение всем своим безнадежностям. Сейчас-сейчас, еще миг – море блеснет из-за верхушки дюны и ворвется в ее жизнь. Будто оно никогда и не исчезало, и не удалялось, а всегда было где-то совсем близко. Дина захлебывается ветром, который дует ей прямо в лицо, хлещет по щекам, толкает в грудь, тесня, прохватывая, грозя сбить с ног. Дина все еще предпочитает не понимать причину отсутствия капитана в кафе. Гадает, что же он хотел показать ей здесь, в городке. Для чего пригласил приехать. С того самого момента, когда листочек с его адресом опустился перед ней на кухонный стол, Дина представляла капитана человеком средних лет. Седеющим, но все же статным, с усами и пронзительным взглядом, от которого легко смутиться, запнуться на полуслове и позабыть все, что хотела сказать. Сейчас, на пригорке, в секунде от моря, ей приятнее представлять, что капитан рядом, медленно взбирается за ней на дюну по дощатой тропинке. Ей кажется: он бы обязательно начал рассказывать. Например, о пустующем особняке бывшего морского вокзала. Указал бы рукой на его окна с тюлевыми занавесками, с подоконниками, на которых расставлены белые молочники и спелый виноград в вазах из тончайшего фарфора. Отсюда, издали, они кажутся не нарисованными, а настоящими, совсем живыми.