Улья Нова – Чувство моря (страница 26)
Сегодня сердечко, будто отредактировав, замазали белым – припорошило за ночь. Интересно, сумел ли кто-то из ее подъезда предложенным шансом воспользоваться. Или шанс цвета жвачки «Love is…» хладнокровно отвергли, а то и вовсе упустили из-за невнимательности, легкомыслия, высокомерия или по сотне других причин.
Дина курит на балконе, точнее, жадно нюхает дым, наблюдая чернильные росчерки ворон и галок на фоне бетонных коробок. Слюдяные снежинки, увивающиеся в беспорядочном танце от земли до неба, кажутся ей сегодня распавшимся в крошки пакетом из органического целлофана: мертвенным беспорядком, бесхитростной бытовой химией, мнимым подобием.
Ее родители всегда были заядлыми курильщиками. В детстве Дина украдкой нюхала дым их долгих говорливых перекуров, подслушивая пропитанные табаком споры, обсуждения научных статей и газетных заметок, горчащие никотином перешептывания, сигаретно-остервенелые сценки ревности. Повзрослев и отделившись, отделавшись от родительской опеки, нюхая дым всегда и всюду, Дина обретала утраченное ощущение душноватой детской защищенности, душащей ясности, убаюкивающей домашней доброты. С того вечера в кафе, когда крошечный стеклянный кинжал проник в ее сердце, родительское тепло снова неотложно потребовалось ей. В самые отчаянные моменты она зажигала сигарету, сжимала ее в напряженно выгнутых пальцах, наблюдала тление огонька, стряхивала пепел в керамическую тарелочку из-под умершей фиалки. Никогда не касалась сигареты губами. Только вдыхала и нюхала дым. Ощущала этот умелый самообман и упивалась им, как блудный сын, не желающий возвращаться в родительский дом, не стремящийся быть великодушно прощенным. Без раскаяния и смирения, одичалой собакой побродить под родительскими окнами, украдкой втянуть из форточки аромат яблочного пирога, заполучить мгновение зеленоватой прихожей, вновь ненадолго обрести сиреневый плафон детской, превратившейся в кабинет поседевшего и прогорклого старика-отца.
Когда стены начинали нестерпимо давить, когда надо было срочно выпутаться из воспоминаний, отделаться от тщательно сплетенной в уме цепочки событий, приведшей ее в эту осень, когда следовало ускользнуть от молчащего телефона и немного забыться, Дина хватала ключи, выбегала из квартиры, поспешно спускалась на второй этаж. Там, в прохладном сумраке лестничной площадки, Дина с неторопливым усердием проверяла почтовый ящик, старательно разыскивала в ворохе пестрых буклетов счета за электричество, квитанции за междугородние звонки. На этот раз на ее великом пути утешения неожиданно возникла сестра умершей соседки. Высунула из-за железной двери белесое, будто осыпанное мукой лицо, поймала растерянную Дину за локоть, ухватила за рукав и потащила через мутный полусумрак прихожей, заваленной обувными коробками и шуршащими дождевиками. На размытой клеенке кухонного стола беспорядочно пылились баночки и банки с вареньем и медом. Беспомощно застыв посреди кухни, эта незнакомая женщина, до оторопи похожая на умершую соседку, принялась щебетать о свиных сердцах.
Дина, покорно опустившись на табурет, приготовилась долго и внимательно слушать, сколько стоят свиные сердца, в каком из ближайших магазинов их выгоднее всего покупать. Дина привыкла, что ей все что-нибудь рассказывают. Прохожие, случайные попутчики в маршрутках, продавцы обуви, женщины из очереди в «Сберкассу», дворник-таджик, взмыленный старичок на почте, недовольная остановкой эскалатора тетка с оплавленным воском лица. Понизив голос, все они искренне и жалобно изливали в Динино молчание, в опустошающую ее грусть свои исповеди и жалобы о радикулите, о запившем сыне, о вычетах из зарплаты, о внучке, которой на днях удалили гланды. Вот и сестра умершей соседки – нетерпеливо распахнула заношенную нейлоновую авоську, кое-как развязала шуршащий белый пакет и с гордостью продемонстрировала четыре свиных сердца, ухватив по два в каждую руку, растопырив цепкие белесые пальцы. Дина впервые в жизни увидела сердце так запросто, так близко. Мясистое, блестящее, похожее на перезрелый, увесистый плод. Она не удержалась, тоже взяла сердце в руку, как маленькую державу, скользкую и холодную. С мертвым сердцем на ладони Дина прикрыла глаза и замерла, чувствуя кровянистый запах мороженого мяса, ощущая холодную тяжесть мертвого органа. И затаившуюся в его глубине тишь. Тем временем женщина, все еще оглушенная, ополоумевшая после кончины сестры, сдавленно рассказывала самой себе, что попробует приучить к свиным сердцам осиротевших собак. А то на ее маленькую пенсию двух псин не прокормить. «Сухой корм в зоомагазине, оказывается, такой дорогой. А собаки эти избалованные и прожорливые, им же не скажешь, мол, кушайте поменьше. Ведь это из-за них бедная Александра Львовна пошла на тот свет плохо одетая. Она все собиралась отложить хоть немножко на смертный узел. Костюм шерстяной мечтала себе подыскать. И белую блузочку, такую, знаете, с оборками на груди, очень хотела купить на выход, а потом и туда, на покой в ней отправиться. Но постоянно находились у нее траты поважнее. Дворняжек этих своих кормила, телятину им давала, индюшкой тайком угощала в ущерб здоровью. Так и лежит она теперь в топком песке, в раскисшей глине кладбища в синем ношеном сарафанчике, в штопаных чулочках, бедная, одинокая, холодно ей там и тоскливо. Ой, не могу. А у меня ничего нет, а я вся после сына в долгах осталась. Теперь, пока с этой квартирой не решится, буду урезать, от всего отказываться. Псин приучу сначала к сердцам. Потом кашу гречневую с тушенкой попробую им давать. Вот посмотришь, одумаются они у меня. Жрать захочется, все съедят».
Было жутковато от ее сходства с похороненной неделю назад соседкой. С сердцем на ладони, Дина старалась, но все никак не могла вспомнить лицо Александры Львовны. Она зажмурилась, сосредоточилась, лицо как будто дразнило, мерцало на поверхности, играло в легкой ряби, обещая вот-вот проявиться, но снова медлило, ускользало. Оно слишком быстро распалось, рассыпалось на составные части там, в памяти. А ведь Дина отчетливо помнила водянисто-голубые глаза Александры Львовны, затаившие доброту, скорбь, снисходительную боль и непоседливые смешинки. Она отдельно видела множество складочек вокруг часто поджимаемых, смиренных, умевших промолчать губ. Помнила родинку на щеке. У сестры было почти такое же, неопрятное, заколотое невидимками каре. Но в глазах не было ни доброты, ни скорби, вместо этого во взгляде таилась свинцовая настороженность, недоверчивая готовность в случае чего оборониться.
В осиротевшей квартире соседки, как всегда, пахло старыми газетами, мохеровыми шалями, свечами, псиной. Присутствие жившей здесь совсем недавно добродушной и тихой женщины все еще ощущалось. Но болезненно и уже очень непрочно. Как будто оно тоже каждую минуту рассеивалось, распадалось на составные части. И таяло, и убывало. И Дине хотелось поскорее уйти отсюда.
Из вороха буклетиков на тонкой ворсистой бумаге удалось выловить два просроченных счета за телефон. В обезумевшем вихре рекламок, в изобилии визиток и назойливых газет с объявлениями, набитых бессовестным бумажным комом в почтовый ящик, Дина неожиданно обнаружила плотный белый конверт, а на нем – свой адрес, написанный крепкими печатными буквами. Она сжала счета под мышкой, нетерпеливо, по краешку надорвала конверт и извлекла оттуда сложенный вчетверо листочек в клетку. Нахмурила брови. Сосредоточенно забегала глазами по строчкам. Синяя гелевая ручка, вкрадчивый почерк без завитушек, вежливый, чуть старомодный слог. Она выглянула в окно, где в полном безразличии к ее жизни, независимо и безучастно покачивались на фоне неба черные ветки вишен и лип. Она вдохнула пыльную сырость лестницы и ненадолго выпала из сегодняшнего дня, будто выронила себя вместе с парой бумажек, и на мгновение оказалась нигде, стала невесомой и рассеянной, почти как раньше, до стеклянного кинжала, впившегося в ее сердце.
Потом Дина внимательно перечитала письмо, разгадывая, о чем он умолчал ближе к середине, о чем нечаянно проговорился в самом конце. Рассердилась на себя за то, что никогда в подобных случаях не умела оставаться невозмутимой. Почувствовала, как все внутри дребезжит и трепещет от нетерпения, от жажды продолжения, от неожиданного и ненасытного любопытства, что же будет дальше. Как будто внутри вдруг возник компас, стрелка которого дрогнула под воздействием неведомого магнита, крутанулась, задрожала, утратив уверенность в том, где на самом деле находится север, юг, восток, запад.
С письмом и счетами в кулаке Дина рывком вспорхнула на пятый этаж. Почти мгновенно, молниеносно, безудержно. Как если бы ей сделали укол кофеина, как если бы ей сделали инъекцию, вызывающую кратковременную потерю памяти, как если бы ей поставили капельницу повсеместного душевного обезболивающего. Только домашние спортивные брюки вжикали, когда она нетерпеливо мелькала мимо чужих дверей.
На подоконнике между пятым и шестым этажами, под распахнутой в морозное небо форточкой, частенько оставляли ненужную отработанную утварь. Отправляясь туда постоять, подумать, покачаться из стороны в сторону, Дина иногда находила отверженные вещи, жалобные молчаливые послания, обдуваемые ледяным ветром из форточки. Однажды на подоконнике ее ждал напольный ночник в форме белого шара. В другой раз – бронзовая статуэтка Крысиного Короля с монетой в лапке и распахнутым сундуком в придачу, наверное, так и не оправдавшийся талисман к деньгам, выставленный вон из дома. Там же однажды оказался фотоальбом с черно-белыми курортными фотографиями женщин в старомодных купальниках, мужчин с добродушно-задорными ухмылками. Иногда на подоконнике суеверно оставляли негодные и сомнительные подарки, чтобы не вносить в дом несчастье. Как-то летом там возник набор почерневших мельхиоровых ножей в серой бархатной коробке. Обшитый дерматином под крокодиловую кожу саквояж. Горшок с маленькими перчиками в прозрачной подарочной упаковке. Понурый, нелегко переживающий отверженность плюшевый петух с пестрым броским мехом на крыльях. Раньше Дина наверняка бы усмотрела в каждой такой находке послание, подсказку, как правильнее всего поступить. Раньше она порхала изо дня в день на легких крыльях, играя в построение своей судьбы единственно возможным, неслучайным, изящным образом.