Улья Нова – Чувство моря (страница 28)
Она зачем-то вспоминает слова подруги, которые однажды записала в блокнот: «Когда скорый поезд останавливается посреди ночи, просыпаешься на верхней полке, и кажется, что в темноте по путям маршируют пионеры. Или гусыня с гусятами вразвалочку пересекают железнодорожное полотно. Или это бредет от одноклассника, с которым они каждый день допоздна играют в нарды, подслеповатый дедушка с палкой, ветеран войны, недавно потерявший жену».
На асфальтированной тропке Дину неожиданно обгоняет Баба Йога. Эта женщина возникает на Динином пути, врывается в ее жизнь в пограничные дни, затаившие невидимую дверь запасного выхода. Сегодня Баба Йога целеустремленно ковыляет к метро в сапогах на высоченных, увесистых платформах, которые напоминают черные мраморные надгробья некогда любимых, ныне почивших собак и канареек. Маленькая и сухая, в серебристых лосинах, в коротенькой кожаной курточке, в пестрой, обшитой серебристыми нитями тюбетейке, Баба Йога отрешенно шествует по делам, внимательно вглядываясь в даль, не обращая внимания на все вокруг, чуть сутулясь под тяжестью огромного розового рюкзака. От нее, как всегда, струится стойкий аромат благовоний, в этом букете сегодня лидируют тяжеловесные и воинственные нотки сандала.
В обшарпанном вагоне метро Дина оказывается одна на сиденье, обтянутом коричневым больничным дерматином. На сиденье напротив – пусто. Нет обычного разнообразия лиц, нет распавшегося на личины настроения. Только черный прямоугольник окна с расплывчатыми буквами «Места для пассажиров с детьми». Мерные вспышки желтушного света из квадратных ламп туннеля. С гулом между грохочущим вагоном и туннелем проносится подземная ночь, пронизанная заржавелыми сквозняками, с которой Дина оказалась сегодня один на один, лицом к лицу. Она всматривается в отражение своего лица в черном окне вагона. Настороженный немолодой взгляд. Каштановые ручьи выбившихся из хвоста прядей, змеящиеся по плечам. Ничего невозможно понять о будущем и настоящем по своему собственному лицу. Можно только отметить, как с каждым годом отчетливее опадают щеки и в уголках рта залегают морщинки горьковатых улыбок и защитных косых ухмылок. А в кармане ее пуховика – свернутый вчетверо клетчатый листочек блокнота – уже прилично измятое, три раза перечитанное письмо, в котором незнакомый, неизлечимо больной капитан из приморского городка неожиданно приглашает Дину приехать к нему на несколько дней. Упрашивает вырваться из своей заученной наизусть жизни к осеннему морю, непригодному ни для купания, ни для прогулок под парусом. Вырваться к хмурому морю, на которое в это время года можно только безотрывно смотреть с берега. Стоять и часами вглядываться в ртутную рябь волн, ощущая щекой поцелуи, уколы и пощечины ветра, который треплет волосы, неугомонно толкается, угрожает отнять цветастый платок и утащить его с собой, и закружить в вальсе над волнами, над этой колышущейся и непостижимой формой вечности. Незнакомый капитан уверен, что в жизни человека на самом деле всегда есть один настоящий выход – выход к морю. А все остальное – ложные пути, фальшивые двери и самообман. Он пишет, что только море не врет. Только море каждую секунду говорит правду. Оно каждую секунду немного другое. Оно все время меняется, оставаясь неизменным и невыразимым словами.
Краем глаза Дина улавливает тревожное движение. Неожиданный и нетерпеливый рывок, сбивающий пульс. Рядом с ней на сиденье плюхается Баба Йога. Немного отдышавшись, не обращая внимания на Дину, словно находится в вагоне, в поезде и в целом мире совсем одна, она принимается сосредоточенно рыться в своем туго набитом рюкзаке. Извлекает оттуда связку церковных свечей. Вылавливает большое зеленое яблоко, безупречное и глянцевое, возможно, сделанное из воска. Пренебрежительно хмыкает. Достает моток синего провода и серебристые спицы с полоской намотанного на них вязанья. Потом нетерпеливо и яростно запихивает все обратно в рюкзак.
На сморщенных, когтистых пальцах Бабы Йоги – массивные перстни с большущими камнями, которые нависают неподъемными каплями алой карамели, густой яшмовой глазури, кисловатого смородинового желе. От нее веет сгустком одиночества, самодовольного, умиротворенного, вызывающего, – или Дине просто так кажется, такой уж сегодня день.
Баба Йога всегда виделось Дине тайным посланцем всех упущенных шансов и несостоявшихся возможностей жизни. Как если бы из воображаемой осени, в которой Дина живет с бывшим сокурсником, с его рассеянной мамой и косым котом Герой, как если бы из упущенного шанса, из сладостного небытия, в единственную и состоявшуюся осень ее жизни прислали вестника. Чтобы растравить и расстроить. Чтобы напомнить о той утраченной тропинке. Несколько лет, неожиданно встречая Бабу Йогу в хозяйственном магазине, замечая ее в очереди за квасом, Дина вздрагивала, воспламенялась, мечтая когда-нибудь набраться смелости, переступить невидимую черту между всеми своими невозможностями, несостоявшимися любовями, невоплощенными мечтами и единственной, свершившейся, может быть, и лживой, но какая уж есть, жизнью. Переступить невидимую черту, подойти к Бабе Йоге и разузнать, где она работает, куда так целеустремленно ходит каждый день в массивных перстнях, в лосинах с расцветкой под леопарда, в серебристых пальто до пят, в шапках-пилотах. С макияжем, уместным для разукрашивания саркофагов. С невозмутимым лицом выточенного из кости божка, наверняка делающего возможной хотя бы одну заветную любовь и воплощающего хотя бы одну запасную тропинку жизни.
И вот Баба Йога сидит рядом. Роется в рюкзаке, недовольно шелестит губами. Дина замерла, набирается смелости, чтобы заговорить. Наконец-то решившись, она сбивчиво шепчет:
– Здравствуйте! Я часто вижу вас на улице. Иногда мне кажется, что мы с вами давно знакомы. Я несколько лет загадывала подойти и сказать, что вы всегда так искусно выделяетесь из толпы. По-моему, это здорово. А я вот стараюсь не выделяться, веду себя в рамках приличия, выгляжу пристойно. Я ничем не лучше и не хуже других. Как муравей. Или как гусеница бабочки-белянки. Единица однообразного множества. Наверное, так кажется со стороны. Или так оно и есть на самом деле.
– Хэ! – совершенно случайно, но будто бы подтверждая сказанное, выдохнула Баба Йога. Она не смутилась, не замерла, не придвинула ухо, не сделала вид, что внимательно слушает, а продолжила невозмутимо восседать на коричневом сиденье и чуть заметно поворачивала голову то вправо, то влево, рассматривая отражение своей расшитой серебром тюбетейки в черном окне вагона.
– Еще я давно хочу узнать, где вы работаете. Для меня это важно. Было время, когда, встречая вас на улице, я пыталась угадать, кто вы, как живете, – начала было Дина.
– В антикварном магазине я работаю. Скоро год будет. На Таганке, в переулке, на первом этаже, – решительно и резко оборвала Баба Йога, – с одним художником мы раньше рисовали портреты на Арбате, но там сейчас делать нечего, – и тут она неожиданно улыбнулась своими черными, тщательно нарисованными глазищами, вглядываясь в Дину, сразу все прочитав, разведав о граненом стеклянном кинжале, все глубже впивающемся в ее сердце, об этом ее медленном угасании от невозможной любви, о мятом письме в кармане плаща, о поисках решения, как поступить со странным приглашением незнакомого и неизлечимо больного капитана.
– Надо ехать! – сурово и вкрадчиво добавила Баба Йога. Потом она решительно и жестоко оборвала невидимую ниточку разговора, полностью отключилась от Дины, перестала верить в ее существование и продолжила сосредоточенно рыться в необъятном рюкзаке. Присмотревшись к ней внимательнее, Дина поняла, что когда-нибудь в жизнь может нагрянуть непреодолимое и окончательное одиночество, безнадежное, беспросветное, без конца и края, перетекающее из жизни в вечность. Дина испугалась того, что однажды можно прорисоваться и безвозвратно превратиться в свое безграничное одиночество. Или ей просто показалось сегодня, такой уж сегодня день. Тем не менее Дина проехала все центральные станции, направившись прямиком на Рижский вокзал. Она купила билет на поезд. И только тогда впервые осмелилась вспомнить свою любовь, пережить ее снова, целиком, от начала и до конца.
3
В тот день Дина познакомилась с парком, когда он сверху донизу усыпан желтыми липовыми сердечками. Она знала эту аллею в горячем тополином снегу, в дрожащем голубом инее. Она шагала с папкой под мышкой, чуть шурша по гравию аллеи. Ее каштановые волосы, уложенные вихрами, лучились и вспрыгивали на плечах.
Дина возвращалась домой, получив свой самый важный в этом году заказ, обещавший безбедную неторопливую жизнь всю осень, всю зиму. Будущее теперь было определенным, очерченным и не таким тревожным: наполненные неторопливой работой дни в маленькой комнате, несколько лет назад переделанной из спальни в домашний офис. Впереди ее ждало чтение множества статей и прилежное составление каталога к выставке в тишине и мягкой убаюкивающей пустоте безлюдной квартиры.
В начале этой осени досадное и привязчивое прошлое, ослабев, неожиданно разжало пальцы, все же позволив увернуться, освободиться. Дину окончательно отпустили две ее большие беды, две многолетние, безнадежно истязавшие ее влюбленности. И она стала легкой, от нее как будто осталась невесомая, бестелесная четвертинка. С тех пор Дина парила по городу, как перышко, как лепесток василька, удивлялась резкости и прозрачности каждого нового дня. И в очередной раз убеждалась, что, когда любовь отпускает, все ее обещания и предвестники постепенно распадаются, смешиваются со слезливым утренним туманом, растворяются в бледном небе пасмурного осеннего полудня. Все вокруг отчетливо проступает в бескрайней, безбожной, обезличенной своей наготе – без затаенного и щемящего знака вопроса, без запятой, предполагающей заветное продолжение. Без щекочущей тайны, которая ежеминутно тревожит любопытство, искушая перелистнуть несколько дней, несколько месяцев, чтобы украдкой заглянуть в будущее. С такой надеждой. С таким нетерпением. И узнать разгадку.