Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 40)

Настойчиво застучала перьевая ручка профессора по столу. Шепоток затих, отголоски смолкли, пятиминутка началась как обычно, с разбора сложных и спорных случаев, врачебных ошибок и недосмотров. Первые же замечания операционной сестры помогли стряхнуть остатки сна и домашней безмятежности. Всем в тысячный раз напомнили: на койках, в ворохе взмокших мятых одеял, охают вовсе не экспонаты музея, не антикварная рухлядь и не забытый миром хлам. Это живые человеческие организмы, иначе говоря, люди. Которые, между прочим, нуждаются в помощи, в сострадании. А не только в капельницах и лекарствах. Впрочем, это было обычное, фоновое вступление перед разбором случившегося на неделе.

Ведь их так много, этих неисправных и поломанных людей, что трудно удержать всех в порядке, обязательно кого-нибудь да упустишь из виду. На днях упустили пациента из пятой палаты. Довезли до операционной, оставили там в коридоре и напрочь забыли о его существовании. Два часа этот дед внимательно наблюдал за алюминиевыми дверями операционной, два часа он ждал, что двери вот-вот распахнутся и быстрые санитары повезут его под большую лампу, на стол, резать. От этого дед трепетал, но санитары все не появлялись, не появлялись и еще не появлялись почти два часа. Он такой старый, этот дед, что и вспоминать ему перед операцией, которая могла оказаться последней, было некого. Все его родные и друзья к этому времени потерялись и померли. Не о ком было думать, ну, кроме соседа по лестничной площадке, на попечение которого осталась его старушка-лиса, собачка неопределенной породы. Еще дед гордился тем, как долго обманывал хворь, ни на что не жаловался, не сдавался врачам, все ходил, разгоняя боль по переулкам Садового кольца. Не сдавался, терпел, и правильно делал. Возле операционной секунды продирались сквозь него ранящими железными перьями, прохладной растопыренной чешуей. Дед ждал, успев изучить до царапин створки заветных дверей, стены синего коридора и угол площадки с лифтами, откуда не доносилось ни звука, ни шороха. Дед ждал, от этого становился похож на маленькую мокрую птичку. Чувствовал внутри насос, который настырно откачивает воздух из его внутренностей. Врачи не спешили, от этого в затылке у деда тикали карманные часики: тик-тик, тик-тик. Дед напряженно ждал, но его хворь никого не ждала, саднящая, ноющая, она упорно завоевывала слабеющее стариковское тело, секунда за секундой разливалась и крепла внутри. Пока старик прислушивался к малейшему шелесту сквозняка, хворь торопливо разрасталась. Ни о чем подобном притихшие слушатели в ординаторской не догадывались. Некоторые вздохнули, когда заведующий сообщил, что старик после операции перенес обширный инфаркт. Операционная сестра оправдывалась, кто-то из ординаторов принялся ее успокаивать: до восьмидесяти дожил и хорошо, надо всеми силами молодых спасать. Присутствующие безучастно слушали замечания профессора. Кое-кто для порядка покачал головой. Потом перешли к следующему случаю.

Главврач возмущался в своей обычной монотонной манере: неспешно, степенно, с усталостью и ломотой в пояснице. Удовлетворительно провели операцию девочке тринадцати лет, из восьмой палаты. Вывели из наркоза, положили под капельницу, сутки наблюдали положительную динамику. Потом пришлось в экстренном порядке выпроваживать пациентку в коридор, ведь для празднования юбилея профессора-реаниматолога требуется достойное место, не какая-нибудь тесная ординаторская или комната персонала. Пациентка вполне стабильно чувствовала себя в рекреации, смотрела телевизор, перебирала трубочки капельницы и поправляла съезжающую на живот повязку. Серьезных осложнений на этот раз удалось избежать. Но давайте договоримся, чтобы такое было у нас с вами в последний раз. Лица присутствующих на пятиминутке были спокойны, внимательные глаза выискивали подвох, тайный замаскированный симптом в насупленной фигуре главврача, в застывших фигурах коллег. Кто виновато крутит пуговицу, кто нетерпеливо пощелкивает ручкой, кто внимательно изучает порезы линолеума, кто мечтательно вглядывается в окно.

Когда подошла очередь палаты 12/а, все немного встряхнулись, разогнав привычный полусон и одурь, помогающие ускорить время пятиминутки и побыстрей вытеснить это тягостное событие из подступающего дня. Заведующий, как всегда, тихо, словно вызубренный наизусть урок, вызвал Вадима Самойловича, куратора палаты, но услышал в ответ тишину и шелест накрахмаленных халатов. Все сначала оглядывались, озирались, потом коллективно застыли, ожидая выговора или хоть какой-нибудь едкой реплики в адрес этого странного человека. Но ничего подобного, как всегда, не последовало. Заведующий чуть склонился над столом, сосредоточенно рассматривая узор трещин, потом тихо подытожил:

– Ну что ж. Когда явится, передайте, чтобы заглянул ко мне. Теперь – на обход.

Разочарованию не было предела, все обиженно задвигали стульями. Все наперебой зашептали, загудели и по одному, по двое выскользнули из ординаторской.

В фиолетовой полутьме коридора дородные доктора пожимали плечами: как можно, чтобы врач делал что ему вздумается? На пятиминутки не является, с праздников ускользает, деньги на подарки не сдает, график у него расплывчатый, халат у него короткий, о палате 12/а, которую он курирует, ходят противоречивые слухи. Что за таинственная палата, говорят, там недавно появился пациент с редкой, возможно, опасной болезнью. Что за болезнь, в чем ее симптомы и осложнения, как она передается, – никто толком не знает. А куратор палаты на пятиминутки не ходит – взять бы хоть раз, да и накатать на него хорошую коллективную докладную начальнику больницы.

Истории болезни пациентов из палаты 12/а обычно хранились в ассистентской, в правом ящике стола, принадлежащем Вадиму Самойловичу. В отделении ни для кого не было секретом, что можно украдкой изучить содержимое любого ящика, это было безобидным развлечением как младшего, так и старшего медицинского персонала. Медленно выдвинуть интригующий ящик, почувствовать бег алчных секунд, в каждую из которых кто угодно мог неожиданно заглянуть в ассистентскую и поймать с поличным. От этого секунды крепли и как пиявки напивались будоражащей опасностью. И стоило того, ведь всегда интересно приоткрыть завесу, узнать о коллеге чуть больше, чем он говорит и позволяет понять. Заведующий, например, хранит в ящике несколько журналов «Playboy», свою особую записную книжку и пару визиток каких-то одноразовых дам. Кардиолог скрывает шуршащую, неряшливую стопку видеокассет, наивно камуфлируя под видеозаписи сложных операций отечественное и зарубежное порно. Среди подобного хлама иногда появляется коробка сигар, непочатая бутылка коньяка, книга притч Будды с закладкой на третьей странице. Случайно перепутав ящики, вскрыв чужое хранилище врачебных тайн, можно было обнаружить ничего не рассказывающие мелкие бумажки, одноразовые иглы, тонометры, начатые шоколадки, ссохшийся лимон, вставную челюсть, часы без ремешка, рваную цепочку, очки с треснувшим стеклом. У невропатолога в самом нижнем ящике бокового стола пылился перочинный нож, сборник стихов какого-то Грановского, несколько мельхиоровых ложечек, фотоаппарат «ФЭД» и поникший лифчик на крошечную грудь девятиклассницы.

В то утро, перед обходом, независимо друг от друга пять рук, принадлежащих трем врачам, ординатору и медсестре, как бы нечаянно дергали алюминиевую ручку ящика Вадима Самойловича. И обнаружили там лишь потрепанную историю болезни, которую кое-кто успел наискось прочитать, но все равно ничего толком не понял.

История болезни № 215

1

Зима прошла в ожидании. Нельзя сказать, чтобы оно было безнадежным. Иногда в толпе людей, судорожно движущихся по платформе метро, я ощущал сладостное присутствие Благодати, ничем не оправданный свет, тепло и наркотический бриз надежды. Благодать всегда и всюду отрывала меня от земли, делала легким, превращала в пушинку. Я прямо-таки летал по туннелям метро, по городу, задрапированному белым.

Благодать в эту зиму всегда нисходила неожиданно. Я пытался схитрить, разведать, откуда она берется. Осторожно, медленно оглянуться, почуяв ее приближение за спиной. С дотошностью ученого я старался исследовать приметы скорого нисхождения Благодати, тайные причины ее утраты. Я охотился за ней, выслеживал, шел по следу, экипированный множеством уловок. А еще подмечал в толпе, в вагонах метро, в аквариуме телевизора людей, которых Благодать иногда балует своими визитами.

Все мои хитрости и уловки были обречены – она никогда не объявляется, когда ее ждут, и не остается, когда ее просят. Иногда на ночной улице, осыпаемой кокосовой стружкой снега, в опустошенную душу, в бездумную голову без предупреждения берет и нисходит.

Потом был тот вечер. Ленты теней двигались по стенам. Столб слепого фонаря, что напротив моего окна, тенью темнел у изголовья. Ветви сплетались сетью химер и птиц с человечьими головами. Во сне я, кажется, проглотил черное перышко из подушки. Долго надрывно кашлял, шлепал босыми ногами по паркету – смочить горло ледяной водой с металлическим привкусом, что шипела из-под крана и осыпала руки бисером колючих морозных капель.