Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 33)
Они спешили по просторному полупустому залу с пустующими рядами откидных кресел. Свет был тусклый, половина лампочек в большой квадратной люстре под низким потолком перегорели, вместо них зияли черные ожоги. Лица здесь казались голубовато-серыми, истомленными ожиданием или болью. Два мужика ужинали, разложив на полу на газете селедку и хлеб. Было душно, пахло горькими папиросами, едким потом, мокрой половой тряпкой. Танечка обмахивалась косынкой. Ее сердце колотилось, словно пытаясь сбежать от погони. Танечка бормотала самой себе: «Все хорошо, все будет хорошо!»
Как только она немного успокоилась и поверила, что все будет хорошо, они нырнули в ярко освещенный коридор. Долго петляли среди дверей, уходящих вправо и влево лестниц, убегающих куда-то вбок отсеков. Потом, неожиданно и яростно, в лицо Танюше ворвался холодный ночной ветер. Она захлебнулась. И оказалась в сумерках. На фоне черного капрона поля и редких дрожащих огоньков, на фоне синего густого неба и тусклых, проступающих звезд чернел самолет, иллюминаторы рассыпали повсюду щедрые золотые монетки, новенькие двухкопеечные медяки.
Летчик с чемоданом решительно шагал впереди. Танечка, выпустив его рукав, бежала следом, с нейлоновой авоськой в одной руке и плащом, перекинутым через другую. На нее набросился ветер пропеллеров, настоящий ураган, грозя оторвать от земли и закружить над огоньками аэропорта. Синие и фиолетовые тени сновали туда-сюда по взлетному полю. Танюша бежала за летчиком, растрепавшиеся волосы заслоняли глаза. На шве – стыке двух бетонных плит она подвернула в темноте ногу. Прихрамывала, почти не чувствуя боли, не пытаясь удержать подол платья, вздымаемый ураганом. Она пропиталась синевой ночи, стала ее частью, тенью на черно-синем взлетном поле, мерцающем яркими огоньками по кромкам взлетных полос. Она дрожала от холода, от тоски и радости. Летчик ждал ее у трапа, стройный, навытяжку, придерживая фуражку, одобрительно улыбаясь. Летчик ждал ее, чтобы взять под локоть и обходительно пропустить вперед, на крутой трап с серебристым поручнем. Танечка гордо и торжественно поднималась, покачивая бедрами, с каждым шагом начиная все отчетливее осознавать, что сейчас полетит к морю, далеко-далеко, взрезая облака, как сливочное масло, ножом крыла. Ей не терпелось увидеть небо над городом, черно-синее, звенящее, беспечное, с розово-фиолетовой каемкой далекого тающего заката. Она поднималась по трапу, становясь все красивее, ее кожа белела в сумраке, а тело – дрожало. Аэропорт мерцал на прощание розовыми, изумрудными, золотыми искрами. Танечка робко шагнула в ослепительный медовый свет салона, в теплый, усыпляющий гул. Бочком, мимо дамочек, старичков и мужчин, распихивающих коробки и чемоданы на полки над креслами, она пробиралась за летчиком. Дамочки вынимали что-то из сумочек, кричали друг другу через салон, протягивали яблоки. Летчик указал ей рукой на дальнее кресло, в хвосте, у иллюминатора. Строго поцеловал, приказал устраиваться, сказал, что скоро подойдет. Он вскинул руку, посмотрел на часы и бочком направился к кабине пилота, услужливо обходя суетящихся с детьми и узлами мамаш и старушек.
Пахло жареной курицей, терпкими духами, хозяйственным мылом, вином. Было тепло, немного душно, все дребезжало. Танечка сложила плащ на коленях, засунула нейлоновую авоську под сиденье. Она выглянула в иллюминатор, в темную синь, нагоняющую восторг и волнение. Потом расправила юбку, сжала сумочку, нахохлилась и утонула в мягком медовом сиянии. Незаметно голоса, шум, дребезжание начали смолкать. Лица расплывались, тепло окутало войлоком. Темно-синяя даль обещала новые улицы и лица. Где-то уже угадывался шум моря, веселые гудки машин, визг детей, убегающих от волн. Аэропорт мерцал за стеклом иллюминатора. Танечка задремала. И больше уже не была такой никогда.
Она проснулась в кромешной тьме. Окоченев от холода. Испугалась, огляделась вокруг, но ничего не увидела в сумраке. Зачем-то хотела посмотреть, который час, но часиков на руке не оказалось. На ощупь она стала искать сумочку, плащик, косынку, но ничего не нашла. Она сжалась, затихла, потом заплакала, обнимая себя за плечи, стараясь не шуметь, давя в груди вой.
Немного привыкнув к темноте, она обнаружила рядом с собой два рваных сиденья без спинок, нащупала распоротый дерматин и торчащие во все стороны куски поролона. Всхлипывая и дрожа, она некоторое время сидела, прислушиваясь к темноте, в которой билась слепая и безумная птица тревоги, ломая крылья, раня маленькое упрямое тело. Забыв свое имя, размазывая тушь по щекам, она двинулась на ощупь, больно натыкаясь на что-то. Ее плечи, бедра, коленки совсем скоро болели от ссадин. Чулок зацепился, каблук угодил в какую-то выемку. Вывихнутая нога болела, волосы растрепались. Она не удержалась, упала на что-то мягкое, все вокруг нее качнулось, где-то снаружи заскрипело. Она кое-как поднялась, нащупала стенку, кралась вдоль нее к светлому пятну, что бледнело в сумраке. Она напоролась ладонью на гвоздь, сползла на корточки, сжалась и завыла. Вокруг было темно, холодно, пахло ржавчиной. Валялись коробки, тюки, рваная одежда, кассетная магнитола. Пахло сыростью, мочой, ночью, размокшими окурками. Она зажмурилась и снова стала двигаться слепо, на ощупь. Добравшись до выхода, спрыгнула на землю – хорошо, что оказалось невысоко, не более метра.
Она очутилась на бескрайнем поле с далекой каемкой леса, мостом, мутными огоньками шоссе вдали. И двинулась по кочкам, бездумно, как зверь, в перекошенном платье, всхлипывая, вздрагивая, озираясь по сторонам. Она спотыкалась, сломала каблук, снова подвернула ногу. Когда она упала и нечаянно оглянулась назад, оказалось, что посреди черного капрона поля, опираясь на сломанное крыло, лежал старый, заброшенный, полуразрушенный самолет. Который давным-давно никуда не летел. Аэропорт исчез с его огоньками, криками, гулом, взлетными полосами. Летчик тоже пропал. Она лежала на земле, пропитываясь черной-пречерной сыростью. Целая стая голубей, вырываясь на волю, раздирала ей горло своими коготками. Вдруг оттуда, где когда-то была кабина пилота, а теперь зияла дыра с осколками разбитого стекла, послышался глухой кашель, приглушенное бормотание. Онемев от ужаса, не чувствуя больше ни боли, ни горечи, ни холода, она превратилась в сердце и понеслась без оглядки по кочкам бескрайнего поля, к мутным огонькам шоссе.
Потом ветер подворотен и сквозняк лестничных пролетов день за днем окончательно и бесповоротно превратили Танечку в медлительную соседку с глазами цвета смородины из закисшего компота. Совсем скоро она стала задумчивой и молчаливой служащей с синтетическими кудрями красно-вишневых волос. Теперь от нее всегда пахнет замороженной розовой кровью, капающей с вырезки, которую ее муж тайком приносит с мясокомбината. А ее зеленая водолазка пропитана горькими папиросами, которые ее муж целыми днями курит на балконе. Заранее готовая всхлипнуть, соседка часто нащупывает в рукаве шерстяной кофты носовой платок, вынимает его и тут же бережно прячет обратно, на всякий случай. Ее тихие слова дребезжат в тишине подъезда, постепенно превращаясь в пепел и моль. Она часто рассказывает о том, как однажды проснулась в разрушенном самолете посреди бескрайнего поля. Поначалу все плакала, не могла понять, как же это могло произойти. Но потом все же смирилась, махнула рукой и со временем приучилась поджимать губы, справляться и как-нибудь жить дальше.
Анин нуар
Летом в череде радионовостей почти каждую неделю прорывалась тревожная – о новой жертве. Изнемогая в пробке, Аня делала звук громче, чтобы разузнать подробности. Эти убийства сразу ее насторожили, не позволили отгородиться привычным щитом безразличия, не утонули в водовороте других столичных неприятностей. Она знала, что жертв уже пять. Их находили в разных местах, раскиданных по карте города без какой-либо связи: на скамейке Чистопрудного бульвара, за столиком кафе на Ордынке, в вестибюле офиса малоизвестной компании, возле подъезда невзрачной девятиэтажки в Строгино. Все задушенные были высокие, в своем обильном и безудержном женском цветении. Все без исключения – с идеальным черным каре, будто они стриглись и красились у одного парикмахера.
В то лето перед сном Аня грезила вечерним городом, по которому снуют торопливые прохожие. Она натягивала одеяло до уха, закрывала глаза и думала о том, как прямо сейчас девушка с черным каре, быть может, возвращается домой с работы или из кино, куда она ходила с институтской подругой. Аня зябла, прижимала коленки к груди под тонким одеялом, а где-то в городе девушка с черным каре спешила по улице с редкими тусклыми фонарями. Она запахивала кардиган, но все равно мерзла на хлестком полуночном ветру. Улочка была пустынна, в переулках слышался шелест колес тормозящей машины. Девушка с черным каре на всякий случай покрепче сжимала в кулаке ремешок сумочки. Чуть втягивала голову в плечи, стараясь не вникать в шорохи, скрипы и выкрики вечернего города. Чтобы немного взбодриться, она вспоминала, что завтра – последняя пятница перед отпуском. Что у нее в сумочке – два пирожных с малиной из французской кондитерской. Потом она вдруг улавливала шаги за спиной. Осторожные, твердые шаги распугивали все мысли. Девушка с черным каре на всякий случай сдерживала дыхание, настороженно прислушивалась. Кто-то как будто шел за ней, тихонько похрустывая подошвами по тротуару. Позади оставалось кафе с мерцающей витриной, украшенной ракушками. Позади оставался театр, увешенный гирляндами лампочек, с рядком сиреневых прожекторов над афишами будущих и недавних спектаклей. Впереди на улочке расстилалась во всю ширь сгущающаяся полночь, прячущая в темных складках редкие фонари и насупленные особняки контор, похожие на кубики из пенопласта. Девушка с черным каре на всякий случай сворачивала в переулок. Она чуть сжималась и прислушивалась, затаив дыхание. Но кто-то все же шел за ней – медленно, твердо. Через пару минут, не выдержав, девушка с черным каре сворачивала в первый попавшийся, совершенно незнакомый переулок. Ветер вырывался из-за угла, наотмашь хлестал в лицо скользким ледяным плавником. От волнения девушка обмирала и превращалась в чуткий трепещущий слух. Ночь вдруг становилась по-осеннему холодной, прохватывала насквозь ноябрьским дыханием. Кто-то шел за ней в сизых сумерках, неукротимо, настойчиво, подбираясь все ближе. Девушка с черным каре дрожала, изо всей силы сдерживаясь, чтобы не оглянуться, чтобы не сорваться на унизительный, панический бег. В этом месте Аня обычно начинала засыпать, теряя нить полуночного преследования, с особым облегчением нежась и утопая под тонким, пахнущим незабудками одеялом. Но через несколько дней по радио снова сообщали, что утром в Кривоколенном переулке найден труп неизвестной девушки с черным каре. Жертву задушили минувшей ночью. Отпечатки пальцев снова совпали. А все остальное относительно этих убийств было окутано тревожащей неизвестностью, не прояснявшейся от случая к случаю.