Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 32)
Хулиганы в то утро вывернули во всем доме лампочки. Танечка с летчиком поднимались в потемках по лестнице, отбрасывая черные тени на стены, изрисованные углем. Она шла чуть впереди, он неслышно шагал следом. Из-за этого Танечке казалось, что лестничные пролеты ярко, празднично освещены, чисто выметены, как в парадном дома героев войны, где каждому хотелось бы жить. Летчик поймал ее руку, прижал к груди, притянул Танечку к себе, будто приглашая на вальс. Они остановились в сером сыром сумраке, коснулись губами, потом целовались возле фиалкового окна между первым и вторым этажами. Он прижимал ее к стене и медленно терпеливо обыскивал, узнавая изгибы ее тела, его теплые впадины. Танечка застыла, боясь пошевелиться, не зная, сколько еще нужно позволить, как далеко можно пустить, когда лучше и правильнее вырваться. Она была уверена в одном: ветер подъезда в этот момент нес на своих крыльях ароматы полевых цветов, жасмина и кувшинок.
Чуть позже в увешанной красными и зелеными коврами комнате сидели смущенная Танюша, Клавдия Николаевна в кружевной кофточке и летчик, вихрастый, стройный, в синей форме. Сначала разговаривали тихо и чинно: о погоде, о санатории, о городке и аэрофлоте – при свете зеленого абажура, за столом, накрытым красной плюшевой скатертью, на которой так хорошо смотрелась его синяя форменная фуражка. Клавдия Николаевна недоверчиво слушала, присматривалась к летчику, сомневалась, поджимала губы. Потом для проверки она вынесла три хрустальные рюмочки и пузатую бутыль наливки. Летчик откупоривал бутыль неумело, но по-мужски, наливал в рюмки весело, но без задора, предложил выпить за знакомство и «за вас, мама». Он осушил рюмку залпом, но без жажды и жадности. По второй выпить отказался, даже заслонил рюмку рукой. А потом, подумав, простодушно добавил: «А вот поужинать бы не помешало!» Клавдия Николаевна обрадовалась, всплеснула руками. Они переместились на кухню, ели за столом, на клетчатой бледненькой клеенке. Гречневую кашу, котлетки, соленые помидорчики. Летчик уписывал за троих, нахваливал, по-простому вымазывал тарелку корочкой черного хлеба. Танечка клевала котлетку смущенно, вспыхивая. Клавдия Николаевна сидела, разрумянившись. Подперев мучную щеку кулаком, она была готова прослезиться, промокнуть слезы фартуком, затянуть тихим голосом песню. Совершенно неожиданно, как-то даже некстати летчик признался, что полюбил Танечку с первого взгляда. Он громко и резко заявил, что теперь намерен на ней жениться, незамедлительно, в ближайшем же будущем. Но не здесь, а дома, где родители. Клавдия Николаевна вздрогнула, очнулась, оторопела. Клавдия Николаевна встревожилась, возразила, что спешить некуда. «Вся эта спешка, знаете, хороша при ловле блох. А тут надо все делать путем». Тоном заведующей промтоварным магазином она добавила, что сначала надо хорошенько познакомиться, друг дружку как следует рассмотреть. Но, поймав Танюшин суровый взгляд, осеклась и примолкла. Потом, кое-как отдышавшись, Клавдия Николаевна все же сочла нужным возразить, что надо делать все как добрые люди, по-умному, чередом. И конечно же, свадьбу сыграем здесь, а его родителей как-нибудь разместим, не обидим. До полуночи в окне кухни царил лиловый абажур с бахромой и оборками. Сизый ночной ветер, врываясь в форточку, уносил в сумерки обрывки спора. Галина натужно смеялась на скамейке под окнами, а потом ни с того ни с сего грубо шипела Кольке: «Примолкни?!» – и прислушивалась, пытаясь угадать, о чем они там шепчутся на своей светлой, теплой кухоньке с деревянными, не такими, как у всех, а чешскими шкафами.
Через несколько дней летчик зашел к Танюше, в пятиэтажный дом на окраине городка. На втором этаже снова царил лиловый абажур, на кухоньке громко пело радио, сидящим под окнами ничего не удалось уловить. Летчик и Танечка вышли из подъезда в тот самый момент, когда проснулся ночной синий ветер и по неведомому тайному знаку в городке зажглись фонари.
Танюша шла молча, чуть наклонив голову. Каблучки ее новеньких туфель тикали по асфальту, отсчитывая истекающие минутки на родной улице. На ее плече качалась маленькая сумочка на тонкой золотой цепочке, в руке была синяя нейлоновая авоська, не тяжелая, от которой по округе расползался мясной дух пирогов. Летчик тащил большущий синий чемодан. Старался идти легко и быстро, но чемодан словно не желал уезжать, упирался, тянул их назад, домой, а неудобная черная ручка вгрызалась в ладонь. Летчик морщился от тяжести, горбился от натуги. Когда в чемодане что-то бряцало, Танечка ласково просила: «Поосторожней!»
Сумерки, как всегда, незаметно и задумчиво наплывали со стороны аэропорта. Небо над лесом стало фиолетовым. Летчик и Танечка, останавливаясь, переговариваясь и смеясь, медленно продвигались вдоль низеньких деревянных общежитий, мимо заборов, под окнами трехэтажных домов – к шоссе. Все, кто стоял возле подъездов, сидел на скамейках, играл в домино, растягивал аккордеоны, как по команде затихли, застыли и провожали пару очарованными, грустными, всякими другими, как палитра перемешанных красок-выражений, взглядами. Танечка и летчик долго стояли на обочине, ловили попутку, их было видно в просвете между двумя черными двухэтажными бараками. Наконец остановился «уазик», летчик заглянул, громко поинтересовался: «До аэропорта подбросите?» Машина сорвалась и понесла их сквозь набегающие сумерки, оставляя позади дворики, утопающие в кустах сирени, трехэтажные дома с зелеными железными крышами, кварталы деревянных общежитий и белые послевоенные коммуналки, освещенные редкими, скупыми фонарями.
Танечка прислонила висок к стеклу, сжалась, стараясь не выдать восторга, нетерпения и страха. Улыбка дрожала в уголках ее губ. Она накручивала на палец тоненькую газовую косынку. Ей казалось, что городок ярко, празднично освещен. Вдоль шоссе была богатая иллюминация: гирлянды разноцветных лампочек и фонари, щедро искрящие голубым и изумрудным. Потом ехали вдоль нескончаемого заводского забора, освещенного фиолетовыми огоньками. Неожиданно вырвались на простор, понеслись мимо железной дороги, по которой им навстречу летел вспыхивающий золотым скорый поезд, гудя на прощание. По обе стороны шоссе растянулись черным капроном майские поля, кое-где им вослед мерцали окошки избушек дальней деревни. Дорога превратилась в широкую трассу, прожекторы-фонари разливали над машинами торжественную позолоту. На пригорке в сумерках искрил фейерверк огней. Оттуда доносилась музыка, дребезжание, нарастающие выкрики. Когда наконец подъехали, на Танюшу обрушился безбрежный гул аэропорта, крики, скрип тележек, шелест букетов, рев моторов, дрожь земли под колесами идущих на взлет самолетов.
Туда-сюда бегали дамочки в плащах и коротких пальто. С собаками. С детьми. С чемоданами. Бродили старики в костюмах и фетровых шляпах. Сновали стройные летчики. Спешили на рейс улыбчивые стюардессы. Встречающие со свертками и зонтами искали кого-то поверх шиньонов, шляп и платочков. Всхлипывали и бубнили наставления провожающие. Тетушки в газовых косынках, парни с полусонными детьми на плечах. Носились люди с тюками и мешками. Парами и поодиночке, чинно направлялись куда-то граждане с портфелями. Кто-то кричал. Заставляя всех расступиться, неслась дамочка в мягком длинном пальто, щедро распуская повсюду шлейф духов. Тоненькие девочки с ветерком в блестящих чулочках бродили в толпе, делая вид, что высматривают кого-то в очереди на регистрацию. После очередного взлета и посадки на табло сдвигались рейсы. Голос, то утопая в шуме, то возникая снова, читал объявление. А потом дребезжали стены, чемоданы, газетный киоск, автоматы газированной воды. И содрогалось все вокруг в момент загадочного отрыва от земли, когда колеса самолета, только что несущиеся по бетону взлетной полосы, оказывались в воздухе и двигатель ревел, помогая уносить все выше в небо пассажиров с их котомками, чемоданами и мешками.
Танечка растерялась в шуме и гуле аэропорта. Ухватив летчика за рукав форменной куртки, она послушно пробиралась за ним, сталкиваясь с тетушками в пальто, цепляясь за чьи-то локти, стараясь не сбить с ног девочек в розовых платьицах, старичка с таксой, юрких голеньких цыганят. Все смешалось в одно громкое дребезжание, вокруг мерцала мешанина лиц, мелькали платки, оборки и спины, затянутые в шерстяные пиджаки. Там и тут гудели такси, ревели двигатели, кричали и хихикали, сверкали глазами, откупоривали шампанское, брали на руки детей, бежали с котомками. Танечка, спотыкаясь, спешила, с трудом поспевая за летчиком. Сначала они пробирались сквозь нескончаемые очереди на регистрацию. Все мимо и мимо, так и не влившись ни в одну из них. Потом они протискивались через огромный зал, забитый спящими на полу, на скамейках, на тюках цыганами, таджиками, грузинами, военными, неизвестными в фуражках и шляпах.
Вдруг среди неразберихи, шума, мельтешения, дребезжания, мерцания и выкриков Танечка обожглась, поймала устремленный из толпы взгляд двух надтреснувших и слегка забродивших вишен, двух голодных омутов. Сверлящий, оглушенный, немой, черный-пречерный взгляд Галины, ожидающий чего-то. От неожиданности Танечка вздрогнула, стала всматриваться, но мимо сновали цыганки в цветастых юбках, с крошечными цыганятами, привязанными серыми шалями к груди, бегали граждане в плащах, семенили узбечки, сновали черноглазые парни-таксисты и разные внимательные личности, толкающиеся в аэропорту неизвестно зачем. Танечка утешала себя, что ей показалось, привиделось, но сердце уже споткнулось. Оно всхлипнуло, растерялось, упало, из него вспыхнула и вырвалась наружу слепая птица тревоги, мокрая и безумная птица, рождение которой всегда предвещает беду. Танечка шла, обмахиваясь газовой косынкой, с прядью, выбившейся из шиньона. Она некрасиво морщилась, вертела головой, стараясь снова найти этот черный-пречерный взгляд. Танечка успокаивала себя, что просто померещилось, это какая-то ошибка, но все вокруг же немного изменилось, как будто завалилось набок.