Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 20)

Несмотря на порывистый ветер, на редкий лай, на гудок удаляющегося поезда, на скрипы форточек, деревянных ступеней и дверей, даже здесь можно уловить, как сквозь ночь трубы заброшенного военного завода поют тихие призывные песни, не умолкая ни на миг: «Дети-дети, идите скорее сюда! Идите к нам! Со стороны школьного сада отодвинута бетонная плита ограды, вы сможете проскользнуть. Не трусьте! Здесь в перегонном отсеке, возле цистерн, можно набрать почерневших подшипников. Вы найдете оловянные колпачки, похожие на пульки огромного духового ружья. Вы найдете дробинки размером с крупную ягоду черной смородины. И гибкую медную проволоку, которую можно накручивать на спицы велосипеда, чтобы было красиво».

Кажется, именно на этот ласковый призыв Игорек ведет Марину по темным проулкам и улочкам Черного города. Сначала он держит ее бережно, под локоток, помогая обходить попадающиеся на пути лужи, выбоины асфальта, канавы, булыжники, горы мусора. Потом, угадав ее безвольную и податливую прозрачность, он медленно и нежно обнимает Марину за талию. Как бы нечаянно его теплая ладонь соскальзывает к бедру, а потом продвигается выше, к груди, ощущая шершавое кружево платья, узнавая мелкую дрожь бескровного тела, безошибочно угадывая ее испуг, ее оглушенное отчаянье и бескровное ожидание, что же будет дальше.

7

Марина чувствует себя маленькой, ломкой, совсем бессильной. Изредка спотыкаясь, нечаянно сталкивается с каменным бедром незнакомца. Уже почти не смущаясь, старается не смотреть в его сторону, шагает из последних сил туда, куда он ведет ее. Она тоже молчит, не решаясь нарушить настоявшееся, на удивление ровное молчание. И про себя гадает, что же будет дальше. Ей кажется, что он обязательно заставит ее раздеться. Настойчиво и тихо. Потребует так, что Марина тут же начнет снимать с себя бордовое кружево. Медленно и покорно, при ярком свете настольной лампы. А он развалится в низком уютном кресле, в полутемном углу, и будет дымить горьковатой папироской. Весь превратится в пристальный и суровый взгляд. Потом наверняка потребует снять ботинки. Голая, с проступающими на боках ребрами, Марина опустится перед ним на корточки. Склонится, на ее спине будут отчетливой лесенкой прорисовываться отростки позвонков. И стянет с него огромные грубые ботинки, один за другим, облепленные жирной грязью и травинками, будто гусеницы трактора, проехавшего по болотистой местности поздней осенью. Она снимет с него ботинки, как всегда снимала ботинки отцу, вернувшемуся домой под утро, пьяному, пропахшему падалью и гнилью, мямлящему грубости о своей загубленной жизни.

Между тем они медленно движутся между гаражами. Почти на ощупь пробираются среди железнодорожных контейнеров и шатких покосившихся будок. Стараясь отвлечься от предчувствий, Марина думает, что иногда двое людей сходятся близко-близко, а на самом деле между ними нескончаемый многоэтажный лабиринт коридоров, пожарных лестниц, заколоченных лифтов, тупиков. И попробуй найди. Приблизься на расстояние вытянутой руки хоть раз в жизни.

Они пересекают пустырь, мерцающий волчьими очами луж, заваленный ящиками, канистрами, арматурой. Они проходят двор, освещенный мутным фонарем, вокруг лампы которого вьются обезумевшие пяденицы, трепыхаются зачарованные светом мухи и мотыльки. Марине хочется выть о кратковременной остановке, хотя бы о минутной передышке, но она по-прежнему не решается взглянуть в сторону незнакомца, боится его слов, его взгляда, угадывая в порывистом дыхании звериную грубость и необузданную силу.

Они пробираются по темному саду, почти по щиколотку в мокрой траве. Марина ощущает пальцами и ступнями ледяную росу. Мозоли, натертые ремешками босоножек, пылают, будто ей на ноги плеснули кислоты. Несколько раз стрекает крапива. Тут и там на щеку падает холодная капля, подбородок царапает шершавая мертвая ветка. Над садом снуют летучие мыши. Над головой кружит неуемным облаком мошкара. Подвернув ногу на кочке, Марина хватается за плащ на спине незнакомца. Но потом почему-то не убирает руку, так и ковыляет, вцепившись в чуть влажную ткань, готовая к чему угодно, лишь бы поскорее скинуть истязающие босоножки и заполучить свою спасительную карамельку. Ей кажется, что незнакомец захочет связать ей руки за спиной. Марина трясет головой, стараясь освободиться хотя бы от настигающих ее картин будущего. Тем временем сад отступил, они вплотную подошли к высокому бетонному забору. Ухватив за предплечье железной хваткой, незнакомец увлекает Марину за собой по траве, по кочкам одуванчиков, по взрытым кротовьим холмикам. Потом легонько толкает ее вперед, не грубо, но настойчиво. Марина бочком проскальзывает в узкую щель забора. За ней, покашливая и пыхтя, кое-как протискивается незнакомец. Он тут же снова ловит Марину за предплечье. Сжимает железной хваткой, стараясь придушить любое желание вырваться, любую попытку сопротивления. Чуть подгоняя, подталкивая в спину, он настойчиво и нетерпеливо ведет Марину через пустынный двор, не давая толком осмотреться.

Ей кажется, что это больница. Заброшенные, безлюдные корпуса. При свете луны различимы пробившиеся сквозь асфальт деревца, чахлые кустики полыни. Густые, чавкающие лужи мазута мерцают черными зрачками в ночь. Под ногами хрустит битое стекло. Несколько громадных цистерн темнеют возле вросшего в землю, одноэтажного строения без стекол. В слепых проемах клубится застоявшаяся плесневелая темнота. Пахнет сыростью. Бензином. Жженой резиной. Марина поднимает голову: перекрывая темное небо, перед ними громоздится многоэтажное здание без окон. Чуть поодаль в затуманенной темноте различимы две трубы, в которых завывают здешние сквозняки, пропитанные гарью и ржавчиной.

Незнакомец крепко вцепился в предплечье, от его железной хватки рука онемела, но Марина молчит, не дергается, не шевелится. Внутри сыро, промозгло. Пахнет кошками, тряпьем и мазутом. Тут и там темень пронзают шорохи, тихие скрипы – скорее всего, разбегаются крысы, напуганные незваными гостями, или разлетаются сонные ночные бабочки с пушной серой шалью кружевных крыльев. На полу – черепки плитки, мотки железного троса. Они идут сквозь нескончаемый вестибюль в кромешной тьме. Марина старается ступать осторожно, чтобы не поранить ногу. Изредка она зажмуривает глаза, чтобы не видеть клубящейся темноты, напоенной горчинкой ртути, червоточиной застоявшейся воды, запахами тины и падали. Но потом она все же пытается рассмотреть, что вокруг. Они идут по коридору. Поднимаются по темной лестнице, у которой отсутствуют перила. Второй этаж. Третий. Нависающий над пропастью коридор-балкон пошатывается, когда они медленно продвигаются сквозь потемки. Или это пошатывает Марину, которая окончательно сдалась, несет в горле огромный свинцовый слиток, еле-еле сдерживая слезы, готовая скулить и делать все, что ее заставят.

На стене – маленькие оконца, сквозь них в помещение струится свет сломленной ночи, подступающегося утра. Где-то внутри здания поскрипывает. Капает. Они снова оказываются на темной лестнице. На этот раз спускаются. Третий. Второй. Насупленная сырая темнота потихоньку светлеет, становясь сине-сизой, выдавая контуры труб и цистерн. Марина срывается, начинает панически гадать, куда он ведет ее и что заставит там делать. Пока они пробираются по коридору без окон и дверей, она представляет огромный ручной жернов, который ей предстоит крутить в одиночестве, до полного изнеможения. Крутить, перетирая в порошок отсыревший цемент, пока платье не изорвется в лохмотья, пока на месте содранной кожи ладоней не выступит саднящая сукровица. Может быть, тогда вестник обморока сжалится, наконец возникнет из сумрака, и бездонная пропасть проглотит ее окончательно и бесповоротно.

8

Сосредоточенный и насупленный, Игорек хочет курить, но никак не решается достать сигареты из кармана брюк. Он старается не смотреть на девушку. И чтобы она не сбежала от него в темноту, затаившую острые обрывки проволоки, торчащие из пола штыри, Игорек крепко сжимает худенькое, почти детское предплечье. Изредка, чтобы нагнать страху, чтобы лишить желания сбежать, грубовато подталкивает ее в спину. Ему кажется, что они идут вдвоем уже очень долго. Целую жизнь. Ему нравится это молчание. Оно тревожное, трепещущее, лишенное каких-либо противоречий и препирательств. Он ведет Марину по коридорам, мимо заброшенных цехов, бездонных колодцев, перегонных цистерн, тупиков и шахт, попавший в которые теряет надежду вернуться назад живым. Этой отступающей ночью, этим на глазах зарождающимся утром Игорек безошибочно чувствует, куда надо свернуть, где пройти по нависшему над бездной мостку. С каждым шагом по окутанному шумами лабиринту он все сильнее чувствует покорность и нарастающую прозрачность девушки в бордовом платье, ее трепет, ее кроткое и жалобное согласие на все, что угодно.

Они входят в сумрачный цех, заросший чахлыми кустиками и бесцветной белесой сурепкой. Огромный цех во всю высоту здания. По его потолку проложено множество толстых труб, коленчатых шлангов, свисающих тут и там проводов. Марина гадает, что он задумал, что он заставит ее делать. Они продвигаются по проходу между рядами укутанных в мешковину станков куда-то к середине цеха, в самое сердце завода, где таится бездонная шахта.