Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 22)

Сдавшись, Лиза медленно спускается по лестнице, чувствуя в груди неприятную, незнакомую тяжесть. То ли предчувствие, то ли просто устала. На втором этаже встречает растерянного Васю. Стоит перед ним, задумчиво покачиваясь на ступеньках. Его глаза тревожные и как-то странно блестят. У него несчастный, виноватый и взволнованный вид. На всякий случай она все же целует его в щеку:

– Все хорошо, – а про себя прибавляет: «…малыш».

Немного погодя они выходят на улицу, так и не узнав, чем закончился фильм. Подморозило. Лиза тут же думает, что если снова резко похолодает, то ее георгины снова перемерзнут и не вырастут, как года два назад. Вася, счастливый, что-то рассказывает… а Она где-то совсем близко, даже шелест Ее платья как будто слышен, даже Ее пряный аромат вплетен лентой в знобкий вечерний ветер.

Угловатая девушка с двумя детскими косичками смотрит на Лизу, нахмурив бровки. В бордовом шерстяном платье. Улыбнулась. Довольно крутится в новом платье перед зеркалом. Пес носится вокруг, настойчиво лает, скулит, стучит хвостом по паркету, чтобы Лиза поскорей закруглялась и пошла с ним гулять.

Серо-черный парк. Голые деревья тянут в небо корявые многопалые ветви. Пес нашел подружку, похожую на него дворняжку, они сначала придирчиво и долго обнюхивали друг друга, дружелюбно помахивая хвостами, а теперь носятся между стволами, игриво и нежно переругиваются, сталкиваются, покусывают друг друга. Лиза сидит на спинке скамейки, грязно-белое сиденье усыпано гнилыми прошлогодними листьями. Сзади подкралась Она. Гладит по голове ледяной ладошкой. Лиза замерла. Затаила дыхание. Потом резко обернулась, схватила Ее за рукав, так хотела подстеречь, поймать и увидеть Ее лицо. Но Она невесомо вывернулась, змейкой вырвалась, оставив оторванный кусок манжеты в руке. Бежит прочь, хлюпая по лужам, по тающему серому снегу. А Лиза стоит неподвижно и смотрит вослед. На фоне серого неба – черные стволы лип. По грязи босиком бежит Она в глубь парка, Ее легкое темно-бордовое платье и золотистые кудри мелькают меж черных стволов. Лиза сжимает в руке обрывок материи. Распахивает ладонь, но в ней оказывается бордовая георгина, которая увядает, а потом на глазах рассыпается в пыль.

Вечер. Тихо. Они с Васей стоят на балконе… Темные химеричные деревья, дом напротив с редкими светящимися окнами. Неожиданные уличные крики, пронзительные вечерние гудки. Весенний ветер. Запах талого снега. Вася задумчиво курит. Потом бросает сигарету и решительно притягивает Лизу к себе. Долгий поцелуй. Как же тепло. Мурлычут друг другу всякие нежные глупости. Совершенно счастливый, он провожает Лизу до метро, то и дело снова сминая в объятиях, целуя в тонкую шею. Вырывается. Кусает его в губы. Убегает в ночь. И кажется себе как никогда похожей на Нее.

– Любви на самом деле не существует, а существует только расчет и разврат, – заявляет бабушка на Лизины расплывчатые расспросы.

– Жаль, – мечтательно и грустно мурлычет Лиза, пьет сливовый компот и думает о Любви, которая прямо сейчас ходит по улицам призрачного города. Может быть, Она-то как раз и существует, а всего остального, включая нас, на самом деле никогда не было и нет. И все мы – лишь дым, готовый рассеяться в любое мгновенье туман, абсурд.

В апреле Вася послушно сопровождает Лизу по бестолковым киношкам, чтобы ненадолго укрыться от ее бесплодной погони за любовью, поглощающей Лизу с каждым днем все сильнее. Она появлялась лишь несколько раз, мельком. Оставила вьющийся, пахнущий истомой и сандалом волос на расческе. Как-то утром украла Лизину губную помаду, юркнула в открытую форточку и убежала в небо. На голубом, чистом Ее легкость. Стремительный и пылкий бег по воздуху ввысь. Развевающееся на ветру темно-бордовое платье, георгинные лепестки-складки на фоне облаков. Снова не разглядела лица, но, вглядываясь Ей вослед, Лиза поняла, что Она – самая существующая выдумщица, бесстыжая нежница, озорная абсурдница. Чокнутая в темно-бордовом платье. Любовь.

Сокурсник на днях выболтал по секрету, что Вася серьезно болен ею. Лиза, вспыхнув, ответила, что все они сейчас – мартовские коты. И процитировала бабушкину фразу о расчете и разврате. Вася рассеянный и задумчивый. Теперь они чаще молчат, когда он подвозит Лизу на машине до дома.

Потом случился какой-то особенный, беспорядочный день. Сбежали с занятий. Пили чай в кафе, Вася неожиданно подарил Лизе плоского самодельного тигренка, сшитого из лоскутков. Потом до вечера толкались по магазинам. Наконец-то нашлись часы, которые ему понравились (отец подарил деньги на день рождения).

– Вот ты и перестал быть счастливым, – зачем-то сказала Лиза, разглядывая поблескивающий циферблат. Тонкая оранжевая стрелка безостановочно бегала по кругу.

– Почему перестал быть счастливым, у меня же есть ты. Ты же у меня есть?

– Да, конечно, если я только есть вообще. В смысле, если я только существую, – уточнила она, но Вася все равно ничего не понял.

Вечером Лиза несется на дачу, проверять георгины. Упросила шофера отца и теперь ведет машину сама, сквозь нарастающую весну. Думает о Васе, от этого ей впервые тепло и нежно. Серая загородная дорога, мимо с грохотом проносятся грузовики, полосатые заправочные станции, светофоры. Поля. На перекрестке, кажется, стоит Она. А может быть, Она – всего лишь плод Лизиного воображения? Сколько можно бегать непонятно за кем? И Лиза тонет в мечтах о милом-милом Васе.

Из-за угла вылетает темно-синяя машина. «Жигули» или «Москвич», – сколько отец ни объяснял, Лиза так и не научилась их различать. Тормозит изо всех сил. Но уже поздно. Она, обернувшись на звук визжащих по асфальту шин, смотрит с тревогой. У нее Лизино лицо. Через минуту Лиза перестает быть.

…где-то там, далеко-далеко – бордовый бархат и георгины. Вася смотрит на циферблат новеньких наручных часов, ничего не подозревает и нетерпеливо ждет звонка. Но Лизы больше нет. А по призрачному городу разгуливает Смерть, обманщица и распутница с распущенными золотыми волосами и растекшейся тушью. В темно-бордовых театральных обносках. Разводя и разлучая, превращая все в дым.

Динина любовь

В тот день Дина познакомилась с парком, когда он сверху донизу усыпан желтыми липовыми сердечками. Она знала эту аллею в горячем тополином снегу, в дрожащем голубоватом инее. Она шагала с папкой под мышкой, чуть шурша по розоватому гравию аллеи. Ее каштановые волосы, уложенные вихрами, лучились и вспрыгивали на плечах.

Дина возвращалась домой, получив свой самый важный в этом году заказ, обещавший безбедную неторопливую жизнь всю осень, всю зиму. Будущее теперь было определенным, очерченным и не таким тревожным: наполненные неторопливой работой дни в маленькой комнате, несколько лет назад переделанной из спальни в домашний офис. Впереди ее ждало чтение множества статей и прилежное составление каталога к выставке в тишине и мягкой убаюкивающей пустоте безлюдной квартиры.

В начале этой осени досадное и привязчивое прошлое, ослабев, неожиданно разжало пальцы, все же позволив увернуться, освободиться. Дину окончательно отпустили две ее большие беды, две многолетние, безнадежно истязавшие ее влюбленности. И она стала легкой, от нее как будто осталась невесомая, бестелесная четвертинка. С тех пор Дина парила по городу, как перышко, как лепесток василька, удивлялась резкости и прозрачности каждого нового дня. И в очередной раз убеждалась, что, когда любовь отпускает, все ее обещания и предвестники постепенно распадаются, смешиваются со слезливым утренним туманом, растворяются в бледном небе пасмурного осеннего полудня. Все вокруг отчетливо проступает в бескрайней, безбожной, обезличенной своей наготе – без затаенного и щемящего знака вопроса, без запятой, предполагающей заветное продолжение. Без щекочущей тайны, которая ежеминутно тревожит любопытство, искушая перелистнуть несколько дней, несколько месяцев, чтобы украдкой заглянуть в будущее. С такой надеждой. С таким нетерпением. И узнать разгадку.

В тот день Дина спешила по аллее парка легко, торжествуя, окутанная горьковатым ароматом конца сентября, под высоким небом с крошечными обрывками облаков, которые разметались повсюду. Ее бледное лицо обрамляли сияющие вихры, изумрудный платок, темно-синий воротник пальто. Она задумалась, замечталась, постепенно отрываясь от земли, отдаляясь от всего вокруг. В такие мгновения она любила представлять, как из неба ей навстречу вырываются святые. Из безбрежной голубизны отчетливо, ярко возникают они и бегут, задрапированные в пурпурные и лазурные одеяния. Преодолевшие. Наполненные силой и величием милосердия. Точь-в-точь как на полотнах Микеланджело, как на его фресках в Сикстинской капелле, некоторые из которых Дине предстояло описывать для каталога выставки всю предстоящую осень, всю зиму. Она вглядывалась в небо сквозь черные ветви и желтые сердечки липовых листьев, отчаянно и самозабвенно грезила наяву, представляя могучий, завораживающий бег святых под облаками. Она ожидала их появления, была готова к чуду прямо сейчас, сию секунду.

Окрыленная видениями, рассеянная и захмелевшая от неожиданной милости и совершенства этого дня, начисто утратив ощущение тела, Дина споткнулась. Сильно подвернула ногу. Унижающая, резкая боль прожгла ее насквозь, вмиг заставив очнуться, растерять легкость, утратить сияющие видения. Отчего-то смутившись, виновато одернув пальто, она отошла к бордюру аллеи, согнулась, стала изо всех сил растирать щиколотку, разгоняя раскаленную лаву боли. На нее победоносно нахлынул далекий шум шоссе. А еще крики школьников, которые с визгом носились по жухлой траве под деревьями парка, побросав портфели разноцветной горкой на лавочке. По аллее плыли неторопливые прохожие. Тут и там шуршал под подошвами гравий. Невдалеке призрачно и упрямо маячила передвижная летняя тележка мороженого. За прилавком, уперев руки в дородные бока, в даль вглядывалась женщина с оплавившимся лицом, без особой надежды поджидающая последних в сезоне покупателей. Тут и там липовые листья, обессилев, смиренно отрывались от веток, медленно рисовали последний прощальный завиток в сыроватом и пронзительном воздухе парка. Беззвучно, кротко ложились на землю новым слоем сердечек, постепенно склеиваясь друг с другом и втягивая в себя сырость почвы.