Ульрике Геро – Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать (страница 22)

Европа: что делать?

Так что же делать в этот поворотный момент европейской истории, и более того – в момент, когда мир переустраивает себя по-новому, причем во многом без Европы?¹ Может ли Европа еще поправить эти ошибки, эту уязвляющую ее саму размет-ку решений, которые прямо сейчас кристаллизуются, сгуща-ются, потенцируются и ускоряются через войну на Украине и вокруг нее, – или для этого уже слишком поздно? Европа должна пробудиться к новой самостоятельности. Но как это сделать, если сейчас она безрассудно устремлена к собственной погибели и, смешав в одну кучу необдуманную поспешость (не включать «Северный поток – 2»), пропаганду («путинский империализм!») и мораль («защищать ценности!»), решается на одно политическое самовредительство за другим? Как будто патриотический порыв не допускает и запрещает ставить вопрос о том, что американские и европейские интересы в этой войне не совпадают. Сейчас Европа постоянно путает ценности с интересами и упускает из виду, что никто не может защищать ценности, не имея собственного фундамента. В нескольких своих интервью Сара Вагенкнехт четко проговаривала², что европейская санкционная политика вредит не России, а только самой Европе. Российская экономика не рухнула, отказ от запуска «Северного потока – 2» не навредил России, тогда как Европе приходится исхитряться получать газ самыми абсурдными путями. Государственный долг России находится под контролем, российские универмаги заполнены товарами: санкционная политика, направленная на то, чтобы отрезать Россию от капитала (и от торговли), провалилась.³ Путин был прав, сказав в одном выступлении в июне 2022 года:

«Экономика воображаемого богатства неизбежно заменяется экономикой реальных и твердых активов».⁴

Так что Россия может даже выиграть эту экономическую войну, в которой сырьевые ресурсы противостоят пузырям на финансовых рынках. Как долго еще Европа будет проводить эту абсурдную, вредящую ей самой политику, продолжая упорствовать в ошибочном предположении, что такую в значительной мере самодостаточную страну, как Россия, можно санкционировать экономически или даже победить военным путем?

На что Европа хочет ориентировать себя в XXI веке? Удовлетворится ли она ролью западного форпоста США в Евразии? Это было бы равносильно «латиноамериканизации» Европы, причем в тот момент, когда Латинская Америка наконец встает на путь эмансипации от Соединенных Штатов.

Хочет ли она цепляться за подол великой державы и бывшего регулятора порядка («мировой полиции»), чья слава, мощь и влияние, как и культурная привлекательность, тают с каждым днем? И главное: ведь может статься, что Европа останется единственной, кто еще цепляется за американский подол, – хочет ли она этого?

Конец культурной гегемонии Америки

Во всяком случае, можно констатировать – без злобы, но с печалью! – что сегодняшняя Америка, ощутимо заброшенная социально и истощенная культурно, больше не является той «страной свободы», чем некогда она была столь славна. И это печалит всех, кто любил эту страну! Причем процесс этот начался задолго до Дональда Трампа, появление которого скорее было политической реакцией на внутренний распад Америки. Америка как страна неограниченных возможностей, свободы и универсализма, это была Америка Вудстока, хиппи и Джоан Баэз, которая, босоногая, вставала перед танком во Вьетнаме. Это была страна Трумэна Капоте и «Над пропастью во ржи», Джона Ф. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, Дженис Джоплин и Леонарда Коэна, Джейн Остин, Филипа Рота, Пола Остера и Джонатана Франзена. Страна универси-тетов Лиги плюща – Йельского, Гарвардского или Колумбийского – в те времена, когда там еще преподавали Ханна Арендт или Джон Ф. Кеннан. Именно на той Америке основывалась культурная гегемония, до сих пор овевающая Европу. Эта американизация Европы началась в 1960–1970-х годах. С одной стороны, студенческое движение того времени критиковало войну во Вьетнаме. С другой стороны, американские тренды, мода, фильмы и музыка как раз тогда становились частью европейской (поп-) культуры.

Но от этой Америки уже давно ничего не осталось, и это не наговор и не антиамериканизм: первыми ее оплакивали как раз американские интеллектуалы.⁵ Сегодняшняя Америка – это (перечисляя главные моменты в свободном порядке): университеты в кольце повестки «вокизма» ( woke*); соответ-ствующие запреты на мышление и высказывания; общество, столь же испуганное, как и контролируемое всё более репрес-сивной «политикой внутренней безопасности»; религиозные фундаменталисты (евангелики); так и не решенные проблемы расизма (« Black Lives Matter»); регрессивная политика в отношении прав женщин и эмансипации (так, ситуация с абор-тами, запрещенными в большинстве американских штатов, там обстоит хуже, чем на Мальте, в Польше или Ирландии); смертная казнь; социальная запущенность («ржавый пояс» вокруг еще недавно больших городов, как Детройт или Чикаго); олигархизация невообразимых масштабов («the 1%»)6; клеп-тократия и «глубинное государство» ( Deep State), оторванное от какой-либо демократической легитимности и контроля, но глобально проводящее якобы государственные «интересы США»; и, наконец, GAFA-комплекс [Google, Apple, Facebook, Amazon], зациклившийся на чуть ли не насильственной транс-гуманистской и биополитической повестке и необузданной оцифровке всего и вся (« Metaverse»). В рамках нашего эссе мы не можем подробно обсудить вопиющие извращения, слепые пятна или пренебрежительное самодовольство западно-американского «либерализма», который, сам того не замечая, всё далее продвигается на пути к автократии.

*

Woke: афроамериканские жаргонное выражение от английского

«wake», «проснувшийся», осознавший свои права. Ныне связывает-ся с движением BLM, употребляется для обозначения новой «идеологии» социальной, расовой и половой справедливости с фокусом на права угнетаемых меньшинств.

Ничто из этого не является культурно или политически привлекательным для Европы; ничто не перекликается с тра-диционными линиями европейской интеллектуальной истории; ничего из этого нельзя ассоциировать с европейскими ценностями; крайне мало кто из европейцев хочет так жить.

И здесь встает тот решающий вопрос, который Европа, если ее заботит дальнейшая судьба, да и само выживание в качестве Европы, должна себе задать и ответить на него, – но который так и остается незаданным из-за избыточного мора-лизаторства и безаппеляционности при комментировании военных действий на Украине. А именно: действительно ли США – лучший и единственный партнер Европы в XXI веке?

Захочет, да и сможет ли она быть еще более стратегически и экономически зависимой от США в XXI веке, чем была в XX, причем не разделяя с США их культурную гегемонию? Ведь в культурном плане – и это по большей части упускается из виду – не так уж многое связывает Запад через Атлантику.⁷ А культура собственно и есть основание любых отношений. Только стратегические или экономические трансатлантические отношения, какими бы прагматичными они ни были, обречены на провал в долгосрочной перспективе, так как со-здают зависимость там, где доминирует духовное отчуждение.

Никакое партнерство этого не переживет! И речь здесь идет не о демонизации США, а о том, что имеет в виду Европа, когда говорит, что защищает свои ценности. И о том, какого партнера для защиты этих ценностей она ищет. Кто хочет Европы, должен начинать с культуры, – говорил еще Жан Монне.*

* Ср.: «Si je devais tout recommencer, je recommencerais par la culture».

Цит. по – https://defr.abcdef.wiki/wiki/Jean_Monnet . – Прим. перев.

Что такое Европа?

Тот, кто пускается в разбор бесконечного количества скопив-шихся за последние несколько десятилетий книг о Европе, ее идее о самой себе, ее идентичности и ее политическом проекте; кто погружается в это почти томительное раздумье или даже мудрствование о Европе, ее целях, желаниях, ее само-описаниях и самоприписываниях за десятки лет философских, политических, культурных или литературных размышлений; кто листает учредительные тексты, сформировавшие Европу, от антифашистского манифеста Вентотене (1941) до деклара-ции Лакена (2001), обосновавшей европейский конституционный процесс; кто читает речи Альтиеро Спинелли, Гельмута Коля, Франсуа Миттерана или Вацлава Гавела; кто вчитывается в академические тексты Юргена Хабермаса и Жака Деррида начала века⁸ или более поздние европейские манифесты⁹ о том характере, который должна иметь европейская конституция или порядок, – тот вновь и вновь сталкивается с одними и теми же понятиями, описывающими сущностное ядро « европейскости»: субсидиарность, культура и разнообразие.

Солидарность, регионы и граждане. Автономия, кооператив-ное товарищество и общее благо. Секуляризм и вера. Бунт и революция. Единство, федерация и республика. Эстетика и разум. Cообщество. Мир. Свобода и равенство. Таковы европейские ценности, которые Лоран Годе впечатляюще описывает в поэме «Европа: пир народов».

Европа – это (лаконично резюмируя): устранение гильо-тины, но не смертной казни; она – мать Просвещения, а не за-претов на высказывание. Европа – изобретение республики от Платона до Канта. В Европе в 1789 году подданные стали гражданами и политическими субъектами, Европа – антифео-дальна, а не плутократична. Европа – это страна «маленько-го человека», старейших в мире виноградных лоз, региональ-ных сортов пива и сигарет Gitanes, вздыхающего аккордеона и органа, – от Варшавы до Мессины. Это Пазолини, а не Голливуд. Европа – это профсоюз Solidarność, а не гестаповское «Jawoll». Европа – это не «шахматная доска» Бжезинского, она не геостратегический актор, но и не территория геостратегических вожделений других. Почти у каждого в Европе есть предок из другой страны, и почти каждая европейская се-мья может рассказать историю про войну или беженство. Европа мятежна, да, она мать революции¹⁰, от Парижа до Петербурга – эгалитарная, а не буржуазная. Европа – это бунты против социальных недостатков, а не преклонение перед «рокфеллеровскими карьерами». Европа – это крестьянские восстания против дворян и это ее придворная культура, континент классической музыки, земля романских церквей и со-боров от Барселоны до Милана и Кёльна. Европа – это живопись от Леонардо да Винчи до Пикассо. Европа – это свобода слова от Вольтера до Розы Люксембург. Любой, кто вырос в Европе, от Дублина до Афин – все равно, где именно, – знает, что такое есть Европа, впитал ее единство в разнообразии и наслаждается этим «европейским Вавилоном», который не имеет ничего, абсолютно ничего общего с унифицирован-ной (не)культурой Starbucks, ныне затянувшей США, как плесень. Возможно, любой пребывающий в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе и считает это great. Но всякий, кто находится в Киеве, Петербурге или Москве, знает, что он – в Европе, потому что нет Европы без Достоевского, Большого театра или Чехова. Сейчас Европа посредине культурного разрыва и вопрос стоит так: по силам ли вообще еще для американизированной Европы производить такие иконы европейского искусства, кино и музыки, как Вим Вендерс, Пьер Паоло Пазолини, Клод Шаброль, Эдит Пиаф, Жак Брель или Йозеф Бойс. Они – реликты той культурной Европы, которая потеряла себя.