Ульрике Геро – Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать (страница 10)

Немцы опасались неустойчивости европейской валюты, другие европейские страны – «европейской дойчемарки», а американцы – валютной конкуренции со стороны евро. Герхард Шрёдер назвал евро «хворающим недоношенным ребенком».²

Известный американский экономист Мартин Фелдстайн писал в журнале Foreign Affairs в декабре 1997 года: «Евро изменит политический характер Европы таким образом, что это может привести Европу к конфликтам и конфронтации с Соединенными Штатами»^.3

Примерно через десять лет, во время банковского кризиса, его предсказаниям предстояло сбыться в том смысле, что хотя Европа и не угодила в войну, но во время банковского кризиса образы Ангелы Меркель с гитлеровскими усиками красовались на греческих плакатах, а тема похищения наци-стами греческого золотого запаса из Афин во время Второй мировой войны снова стала предметом обсуждения. Нескрываемая ненависть, только на этот раз без оружия. Европа и ее история в бесконечной петле… Банковский кризис впервые дал почувствовать, насколько слабой была европейская «цивильность».

Сейчас речь не о том, чтобы оценивать, хорош или плох евро, стал он экономической ошибкой или благословением для Европы, но лишь о том, что его введение потребовало от всех государств Европы огромных хозяйственно‑политических усилий для приспособления к новой ситуации. Прежде всего от Германии, которая из‑за собственного высокомерия решила перейти на евро с переоцененным обменным курсом и потому поначалу оказалась « sick man of Europe», больным человеком Европы. Герхард Шрёдер, на тот момент уже федеральный канцлер, решил проблему через закон [о понижении пособий] Hartz IV и создание сектора «низкооплачиваемого труда» на американский манер. Но сначала Шрёдер (по рассуждениям некоторых, поддавшись американскому нажиму) настолько усложнил работу министра финансов и экономики Оскара Лафонтена, захотевшего таких «неподобающих» ве-щей, как регулирование финансового рынка, – что тот потерял выдержу, всё бросил и подал в отставку. Если бы Европа тогда смогла отрегулировать свои финансовые рынки, то она оказалась бы лучше подготовлена к тому банковскому кризису, что обрушился на нее спустя десять лет.

Герхард Шрёдер, не самый большой «европеец», говорил в своей инаугурационной речи в бундестаге о «нормализа-ции» (можно также сказать: деевропеизации) немецкой внешней политики. Это стало началом «немецкой Европы», путь которой был расчерчен уже тогда и далее осуществлялся Ан-гелой Меркель, впрочем, под прикрытием ХДС, пользовавшей-ся репутацией немецкой проевропейской партии. Вот почему ползучую перемену курса с европейской Германии на герман-скую Европу, происходившую в первую декаду нового тысячелетия, сначала никто не заметил.⁴

Европейские большие проекты

Итак, три больших европейских проекта 1990‑х годов – внутренний рынок, евро и европейская конституция – формально выступили пиком миллениума. Но все эти три идеи и достижения относились к предыдущим правительствам, проистекали из духа 1990‑х, когда, с сегодняшней точки зрения, во всех государствах ЕС царило невероятное настроение подъема в отношении единой Европы. Ни популизм, ни национализм, ни социальный кризис его еще не омрача-ли, Европа пребывала как бы в затишье перед бурей. Конечно, существовали бесконечные политические трудности, в частности, сильно оспаривались подготовительные мероприятия по введению евро.⁵ Параллельно этому всех в Европе занима-ло расширение ЕС на восток, углубление и расширение должны были пойти рука об руку. Перед ЕС стояли геркулесовы задачи, но – failure was no option – неудачу никто бы не принял. Евро, конституция, расширение на восток – это был большой прыжок с тремя препятствиями, к которому изготовился ЕС. Разбег все страны начали одновременно. В отличие от се-годняшнего дня, повсюду существовал широкий общественный и политический консенсус относительно того, что всё это правильно, важно и всё будет хорошо. И пусть в корпусе европейского корабля уже проявлялись мелкие трещины, но никто не хотел их замечать.

Европейская конституция

Лакенская декларация 2001 года открыла путь к европейской конституции. Европейская идентичность, гражданские права, социальные вопросы: как мы в будущем хотим вместе жить в Европе? Эти вопросы широко обсуждались уже заранее.

В Брюсселе провели слушания с участием различных ассоциа-ций и организаций с фокусом на европейские гражданские права: состоялись десятки слушаний и конференций. Также поучаствовал в дебатах и федеральный президент Йохан-нес Рау, вместе со своим итальянским коллегой Карло Азе-лио Чампи представивший в [немецко‑итальянском центре Европейского диалога] Вилла Вигони «Манифест к европейской конституции».⁶ Юрген Хабермас и Жак Деррида сопровождали процесс доверительным германско‑французским диа-логом, исполненным connivence d‘esprit [«сообщностью духа»].

В то время германско‑французский тандем еще функционировал и политически, и интеллектуально. Сегодня достаточно одного взгляда на то множество появившихся тогда текстов и книг о политической Европе, чтобы удивиться – и испытать ностальгию. В мае 2000 года Йошка Фишер произнес свою ле-гендарную гумбольдтскую речь об «авангарде Европы».⁷ Тогда еще казалось, что в ЕС всё складывается хорошо. Редко когда еще у Европы был такой живой момент подъема, как тогда. Даже трудно себе представить – всего двадцать лет назад о европейском государстве рассуждали всерьез! Французский философ Жан‑Марк Ферри опубликовал книгу «К вопросу о Европейском государстве».⁸ Размышлять о Европе как государстве было круто, а не отстойно. Было ясно, что должна появиться европейская финансовая конституция⁹, о «транс-ферном союзе» речь не шла, европейский словарь еще не был отравлен. Предстоящее расширение ЕС на восток – с этим со-глашались все – должно было повлечь за собой его углубление, а конституция как раз и была этим углублением.

Но Европейская конституция, разработанная конститу-ционным конвентом ЕС под руководством бывшего президента Франции Валери Жискар д’Эстена, натолкнулась в 2005 году одновременно на французское и нидерландское «нет» и не состоялась. Мы не собираемся здесь восхвалять этот сложный текст конституции ЕС общим объемом в 272 страницы, вокруг которого тогда шла жесткая борьба, – то был действительно сложный, почти нечитаемый пакет соглашений. Не следует скрывать и тот факт, что ратифицированная конвентом европейская конституция оказалась далеко позади связываемых с ней ожиданий: например, относительно настоящего европейского министра иностранных дел, который бы назывался именно так, а не «Верховным уполномоченным по иностранным делам и политике безопасности»; или в связи с сильными социальными основами, а не всего лишь опорами для позднейшей «директивы Болькештайна» о либерализации западноевропейских рынков труда для восточноевропейской рабочей силы, как и многое другое. Конституционный договор [о введении Конституции для Европы] содержал много раз-очарований, он был продуктом многогранного политического процесса с большим количеством колебаний, проявлений амбиций и сопротивления.¹⁰ «Большой скачок» снова не удался, ЕС так и не стал ни федеративным государством ( Bundesstaat), ни союзом государств ( Staatenbund). Но символическое воздействие самого понятия «конституция» не следует недооценивать. С провалом европейского конституционного договора сгинул сам замысел политической Европы!

Незабываемы те два дня, когда два государства‑основателя, Франция и Нидерланды, вдруг сказали Европе «нет».*

* Референдумы по Европейской конституции во Франции и Нидерландах, соответственно, 29 мая и 1 июня 2005 года. – Прим. перев.

Почему? Европейский континент накрыло похмелье, похожее на то, что было после Брексита. Европа предпочла это не заметить, никто не захотел знать причин происшедшего в обеих странах, а они были разноплановыми: свою роль тогда сыграл и «польский сантехник» как фигура кампании страха перед восточноевропейской рабочей силой во Франции, и страх перед намечавшимся вступлением в ЕС Турции, с которой начались переговоры в октябре 2004 года, и убийство режиссера Тео ван Гога, которое в одночасье повернуло либеральные и то-лерантные Нидерланды к национальному регрессу и замыканию. А после этого в Европе распространилась политическая летаргия и отсутствие институциональных амбиций, из которых ЕС так до сих пор и не выбрался.

Война в Ираке (2003–2011)

Здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы ука-зать на временнóе соответствие между Европейским консти-туционным договором и американским вторжением в Ирак.

20 марта 2003 года Соединенные Штаты вторглись в Ирак – якобы потому, что у Саддама Хусейна имелось оружие массового уничтожения, которое, однако, как констатировал позднейший отчет инспектора ООН Ханса, так и не было об-наружено. Одновременно с этим на финишную прямую вышли дебаты в конвенте по европейской конституции, проект которой был доработан к июлю 2003 года.¹¹

Важно здесь то, что из‑за совпадения во времени этих событий европейская конституция уже не смогла привлечь к себе внимание. Теперь внимание медиа было поглощено освещавшей войну в Ираке «прикомандированной журнали-стикой» ( Embedded Journalism), которая, по словам одной ре-портерши из CNN¹², функционировала примерно следующим образом: все американские журналисты сидят в одном отеле в Багдаде, а утром за некоторыми из них заезжает генерал.