Гляжу на них, как ласточка глядит,
Прощаясь, на свое гнездо под кровлей
Пред тем, как улететь. Не плачьте слишком:
Есть много свеч пред алтарем небесным,
Одна погасла — не велик урон.
Айлиль, ты пел мне о лесных плясуньях,
Не знающих земных забот, живущих
Лишь радостью дыханья и движенья!
Ты, Уна, на руках меня носила
И развлекала глупое дитя —
Блаженное, почти как те плясуньи.
Прощайте же! Меня уносит буря.
Есть в доме зеркало?
Она не дышит!
Осыпался на землю цвет весенний.
Она была прекрасней звезд ночных.
Любимый розан мой погублен ветром.
Разбейся, зеркало! Тебе отныне
Не отразить подобной красоты;
И ты умри, мятущееся сердце! —
Без той, чей скорбный дух тебя живил,
Ты просто ком бесчувственного праха.
О твердь в короне гор и океан
В пернатом шлеме, больше вам не слышать
Ее шагов пленительных! Вокруг —
Лишь гром сраженья ангельского войска
С полками бесов.
Проклинаю вас,
Рок, Время и Судьба! Пускай я плачу,
Но крепко уповаю: час придет
И вас низвергнет в пустоту и бездну!
Поставьте на колени дурака —
Он навлечёт на нас огонь небесный!
Схлестнулись в небе ангелы и бесы,
Гремят, стучат мечи по медным шлемам.
Вот пущенное из пращи копье
Пронзило глаз Балора, и бегут
Вопя от страха, темные полки.
Как встарь бежали в битве при Мойтуре.
Господень гнев на нас превысил меру.
Он уничтожил все, что сотворил.
От зрелища ворот полузакрытых,
Где скрылся враг, оборотите взоры
Ко мне, свидетелю высокой битвы,
И, ради Всемогущего, скажите
О той, что здесь лежит.
Пока не скажешь,
Не отпущу тебя обратно в вечность.
Сияет свет. Жемчужные ворота
Распахнуты. Ее объемлет мир.
И Та, что в сердце носит семь скорбей,
Ее целует в губы, накрывая
Волной своих волос. Владыка Света —
Судья намерений, а не поступков,
В отличие от князя Тьмы Кромешной.
Скажите там, в обители покоя.
Что я хочу уйти к моей любимой.
Года, как черные быки, бредут
По миру, подгоняемы стрекалом
Всевышнего. Они прошлись жестоко
По мне — и сокрушили жизнь мою.
ПРОЗА
ANIMA HOMINIS
Когда я возвращаюсь домой после встреч с людьми, чуждыми мне, или после бесед с женщинами, я вспоминаю сказанное мной с унынием и досадой. Возможно, я все преувеличил из-за желания смутить или озадачить, из неприязни — то есть, по сути, из страха; или истинные мои мысли были потоплены волной неодолимой симпатии. Едва ли я осознавал, что в моих сотрапезниках смешано и белое, и черное, — как же мне было сохранить трезвую голову перед воплощениями добра и зла, этими грубыми аллегориями!
Но когда я запираю свою дверь и зажигаю свечу, я вызываю мраморную Музу и обращаюсь к искусству, в котором ни одна мысль или чувство не придет в голову из противоречия с мыслями и чувствами других, где нет противодействия, а только действие, где все, что приходит извне, должно служить лишь раскрытию тайны моего собственного сердца. И мне представляются ресницы, которые не дрогнут перед направленными на них штыками; в мыслях воцаряется покой и радость, я полон сознания своей правоты. Когда я пытаюсь запечатлеть в стихах найденное, это бывает нелегко; но в тот момент я верю, что это я сам, а не мое анти-Я. Тогда лишь внезапная апатия может меня убедить, что я был сам собою не больше, чем кот, объевшийся в саду валерианы.
